Красная корона
Добавлено: 03 мар 2005 22:06
Выкладываю исключительно потому, что мне интересно независимое мнение о моем (в соавторстве с Булгаковым) «шедевре».
Название: Красная корона
Автор: Samantha
Рейтинг: ну давайте будет R
Пейринг: HP/DM
Жанр: drama
Примечание №1: сюжет нагло стырен у Булгакова.
Примечание №2: сильно сомневаюсь, что Гарри читал Замятина. Зато я читала.
Я рассуждаю здраво: раз в венчике – убитый,
а если убитый приходит и говорит – значит, я сошел с ума.
М. Булгаков, «Красная корона»
Я ненавижу смех. Когда кто-то начинает смеяться громко, истерично, безумно – рядом, - я теряю контроль, мне хочется бежать, мне хочется схватить за горло, трясти, бить головой о стену, пока не захлебнется смех собственной кровью.
Я ненавижу топанье ног. Открытые двери. Громкие звуки. Ненавижу бьющее в глаза солнце, лучи, ножами разрезающие веки. Темноту. Иконы. Ангелов. Серые глаза.
Тебя. За то, что ты молчишь так, словно хочешь сказать: «Не уберег».
Это отвратительно.
Я теперь часто лежу у себя на кровати и смотрю на задернутое шторами окно. У меня красивые шторы – персиковые. Не хочу их открывать – там, за окном, я знаю, сад, и дальше – стена, а за стеной, наверное, какая-то жизнь, которую я видеть не хочу.
Потому я лежу, свернувшись калачиком, как ребенок, и смотрю на шторы.
Ты прав. Не уберег.
Хоть себя…
Сумерки мягко опускаются на Лондон. Сизыми становятся шторы, сереет, густеет ковер на полу, он колышется у ножек моей кровати – мне кажется иногда, будто разлилось внизу кровавое море, и в такие моменты я поджимаю под себя замерзшие ноги и тихо плачу.
А ты смотришь на меня – тупо, холодно, выжидающе. Серо. «Я рад, что ты умер», - вдруг думаю я, глядя в глупые серебряные глаза. Это ужасно, что я сам тебя воскресил – ты умер, а я… я выпросил кисть и краски, хотя рисовал до того только на полях конспектов, да и то так, от нечего делать, а тут я взял краски и, задыхаясь от тяжелого масляного запаха, воскресил тебя на двери, потому что у меня не было холста. Мне не дали: боялись, что повешусь.
Глупо, правда? Повешусь. На холсте. Который еще и нечем оторвать от рамы.
Будто я не мог проглотить краски.
А теперь я ненавижу тебя за то, что ты умер и продолжаешь смотреть на меня своими нарисованными – мною – глазами. Ненавижу, боюсь и люблю. По Замятину. И не могу уничтожить. Потому что ты умер уже, а уничтожь я и твое изображение, станет совсем пусто.
Безнадежно.
Я отвечал за всех. Мне было девятнадцать. Тебе – немногим больше. Однако я был главным, они смотрели на меня, как икону, они молились мне, как богу. Я спас их всех, я оказался на белом коне – их спаситель, их солнце. В конечном итоге.
Я уберег всех. Кроме тебя.
Я помню: день был солнечный, я с тех пор и ненавижу такие дни.
– А, Поттер, - коротко, сосредоточенно; ты так и не научился называть меня по имени. Ты оказался на нашей стороне, на моей стороне, ты даже научился принимать от меня приказы. Ты наступил себе на горло и, когда тебе было тошно от одиночества, стал приходить ко мне за дозой… любви? страсти? ласки? Черт, не знаю.
Но ты так и не смог назвать меня по имени.
– А, Поттер, - сжато, холодно. – Отходи сюда, - ткнул пальцем в карту, - к лесочку. Мы будем через час.
Меня что-то кольнуло, я зашептал, вжимаясь носом в платиновые волосы, вдыхая одуряюще-сладкий их запах:
– Последний раз, потом уезжай, я прошу тебя, мы уедем, к черту эту войну, все к черту…
Безумие.
Ты посмотрел на меня краем глаза, во взгляде читалось непонимание и осуждение.
И мы ушли. Мы ушли, а ты остался. И правда, что могло случиться за час?
Через час я снова увидел тебя. Только странно: ты шел медленно, тебя вели под руки еще двое, не помню кто. Бледный, белый, как мел, и по щекам… Ты приближался, а у меня от ужаса расширялись глаза: по щекам бежали дорожки крови, как от слез, и волос не было, и не было лба, а вместо лба – какие-то ошметки кожи, красный венчик с желтоватыми зубьями – разломанный череп.
И ты был горд, и шел ты словно на парад, прямо – если бы на самом деле тебя не волокли под руки, а сам ты был уже слеп и нем и… На секунду кольнула безумная надежда…
– Осколком, - тот, что справа, - врача…
– К черту, какого врача?.. – пробормотал кто-то еще…
И тут мир покрылся черной пеленой.
И ведь подумать – осколком! Глупо. Не как предателя – ночью, ножом, в своей постели; не засада, не плен, не пытки, а вот так – просто, банально, безрассудно, тупо и безжалостно: осколком.
Помню: запястья перетянуты-перерезаны тонкими нитками кожаных оберегов, до локтя по левой руке тянется сетка рунических символов – здоровья, счастья, жизни… Не спасло.
Не уберег.
Я ко всему уже привык. И к смеху в коридоре, и к шарканью ног, и к тому, что многие здесь считают себя Наполеонами и Волдемортами. Вряд ли. Я ведь помню – я убил его в конечном итоге, а все остальное больше не имело значения.
Только к одному привыкнуть не могу, все каждый раз вздрагиваю – когда ты выходишь из моей картины. В красной короне. Когда шевелишь спекшимися от крови губами – не уберег, чудится, слышу я.
Все каждый раз одно и то же: спускаются сумерки на Лондон, засыпает «особое» крыло Св. Мунго, и ты приходишь и шепчешь мне: «Не уберег».
В первый раз я испугался, я кричал, забившись под одеяло, я перебудил всех. А потом… Потом я мыслю логично, твердо и разумно: раз приходит в короне – значит, умер, а если умерший разговаривает – значит, я сошел с ума.
Я спрашиваю, зачем ты пришел. Ты молчишь, ты смотришь на меня своими пустыми серебряными глазами. А за дверью тихо шепчет медсестра: «Безнадежен».
Это верно. Моя надежда умерла вместе с тобой.
Когда я пытался съесть краски (ведь в белилах – свинец, а желтый – кадмий), меня связали и вкололи успокоительное. Не дали умереть. Не пустили к тебе.
Ты снова выходишь из картины. Голова – красная корона, серые глаза, и кровавые дорожки слез бегут по щекам.
– Не уберег, - хрипло, тихо, разлепились темные в сумерках, в запекшейся крови губы.
Безнадежно.
Название: Красная корона
Автор: Samantha
Рейтинг: ну давайте будет R
Пейринг: HP/DM
Жанр: drama
Примечание №1: сюжет нагло стырен у Булгакова.
Примечание №2: сильно сомневаюсь, что Гарри читал Замятина. Зато я читала.
Я рассуждаю здраво: раз в венчике – убитый,
а если убитый приходит и говорит – значит, я сошел с ума.
М. Булгаков, «Красная корона»
Я ненавижу смех. Когда кто-то начинает смеяться громко, истерично, безумно – рядом, - я теряю контроль, мне хочется бежать, мне хочется схватить за горло, трясти, бить головой о стену, пока не захлебнется смех собственной кровью.
Я ненавижу топанье ног. Открытые двери. Громкие звуки. Ненавижу бьющее в глаза солнце, лучи, ножами разрезающие веки. Темноту. Иконы. Ангелов. Серые глаза.
Тебя. За то, что ты молчишь так, словно хочешь сказать: «Не уберег».
Это отвратительно.
Я теперь часто лежу у себя на кровати и смотрю на задернутое шторами окно. У меня красивые шторы – персиковые. Не хочу их открывать – там, за окном, я знаю, сад, и дальше – стена, а за стеной, наверное, какая-то жизнь, которую я видеть не хочу.
Потому я лежу, свернувшись калачиком, как ребенок, и смотрю на шторы.
Ты прав. Не уберег.
Хоть себя…
Сумерки мягко опускаются на Лондон. Сизыми становятся шторы, сереет, густеет ковер на полу, он колышется у ножек моей кровати – мне кажется иногда, будто разлилось внизу кровавое море, и в такие моменты я поджимаю под себя замерзшие ноги и тихо плачу.
А ты смотришь на меня – тупо, холодно, выжидающе. Серо. «Я рад, что ты умер», - вдруг думаю я, глядя в глупые серебряные глаза. Это ужасно, что я сам тебя воскресил – ты умер, а я… я выпросил кисть и краски, хотя рисовал до того только на полях конспектов, да и то так, от нечего делать, а тут я взял краски и, задыхаясь от тяжелого масляного запаха, воскресил тебя на двери, потому что у меня не было холста. Мне не дали: боялись, что повешусь.
Глупо, правда? Повешусь. На холсте. Который еще и нечем оторвать от рамы.
Будто я не мог проглотить краски.
А теперь я ненавижу тебя за то, что ты умер и продолжаешь смотреть на меня своими нарисованными – мною – глазами. Ненавижу, боюсь и люблю. По Замятину. И не могу уничтожить. Потому что ты умер уже, а уничтожь я и твое изображение, станет совсем пусто.
Безнадежно.
Я отвечал за всех. Мне было девятнадцать. Тебе – немногим больше. Однако я был главным, они смотрели на меня, как икону, они молились мне, как богу. Я спас их всех, я оказался на белом коне – их спаситель, их солнце. В конечном итоге.
Я уберег всех. Кроме тебя.
Я помню: день был солнечный, я с тех пор и ненавижу такие дни.
– А, Поттер, - коротко, сосредоточенно; ты так и не научился называть меня по имени. Ты оказался на нашей стороне, на моей стороне, ты даже научился принимать от меня приказы. Ты наступил себе на горло и, когда тебе было тошно от одиночества, стал приходить ко мне за дозой… любви? страсти? ласки? Черт, не знаю.
Но ты так и не смог назвать меня по имени.
– А, Поттер, - сжато, холодно. – Отходи сюда, - ткнул пальцем в карту, - к лесочку. Мы будем через час.
Меня что-то кольнуло, я зашептал, вжимаясь носом в платиновые волосы, вдыхая одуряюще-сладкий их запах:
– Последний раз, потом уезжай, я прошу тебя, мы уедем, к черту эту войну, все к черту…
Безумие.
Ты посмотрел на меня краем глаза, во взгляде читалось непонимание и осуждение.
И мы ушли. Мы ушли, а ты остался. И правда, что могло случиться за час?
Через час я снова увидел тебя. Только странно: ты шел медленно, тебя вели под руки еще двое, не помню кто. Бледный, белый, как мел, и по щекам… Ты приближался, а у меня от ужаса расширялись глаза: по щекам бежали дорожки крови, как от слез, и волос не было, и не было лба, а вместо лба – какие-то ошметки кожи, красный венчик с желтоватыми зубьями – разломанный череп.
И ты был горд, и шел ты словно на парад, прямо – если бы на самом деле тебя не волокли под руки, а сам ты был уже слеп и нем и… На секунду кольнула безумная надежда…
– Осколком, - тот, что справа, - врача…
– К черту, какого врача?.. – пробормотал кто-то еще…
И тут мир покрылся черной пеленой.
И ведь подумать – осколком! Глупо. Не как предателя – ночью, ножом, в своей постели; не засада, не плен, не пытки, а вот так – просто, банально, безрассудно, тупо и безжалостно: осколком.
Помню: запястья перетянуты-перерезаны тонкими нитками кожаных оберегов, до локтя по левой руке тянется сетка рунических символов – здоровья, счастья, жизни… Не спасло.
Не уберег.
Я ко всему уже привык. И к смеху в коридоре, и к шарканью ног, и к тому, что многие здесь считают себя Наполеонами и Волдемортами. Вряд ли. Я ведь помню – я убил его в конечном итоге, а все остальное больше не имело значения.
Только к одному привыкнуть не могу, все каждый раз вздрагиваю – когда ты выходишь из моей картины. В красной короне. Когда шевелишь спекшимися от крови губами – не уберег, чудится, слышу я.
Все каждый раз одно и то же: спускаются сумерки на Лондон, засыпает «особое» крыло Св. Мунго, и ты приходишь и шепчешь мне: «Не уберег».
В первый раз я испугался, я кричал, забившись под одеяло, я перебудил всех. А потом… Потом я мыслю логично, твердо и разумно: раз приходит в короне – значит, умер, а если умерший разговаривает – значит, я сошел с ума.
Я спрашиваю, зачем ты пришел. Ты молчишь, ты смотришь на меня своими пустыми серебряными глазами. А за дверью тихо шепчет медсестра: «Безнадежен».
Это верно. Моя надежда умерла вместе с тобой.
Когда я пытался съесть краски (ведь в белилах – свинец, а желтый – кадмий), меня связали и вкололи успокоительное. Не дали умереть. Не пустили к тебе.
Ты снова выходишь из картины. Голова – красная корона, серые глаза, и кровавые дорожки слез бегут по щекам.
– Не уберег, - хрипло, тихо, разлепились темные в сумерках, в запекшейся крови губы.
Безнадежно.
)