HPForum.ru

Ах, эта чудная механика! (Часть 1)

О, как же набил оскомину этот дурацкий постулат «Все мы родом из детства»! Как же бесил он меня в свое время!

В каком смысле «из детства»? – на все лады скрежетала зубами я. – Спасибо, конечно, давайте сейчас отменим к флобберчевю весь остальной мой жизненный опыт, сядем на стульчик перед зеркалом и примемся прорабатывать всякие дурацкие воспоминашки о том, что случилось сто лет назад и каким-то магическим образом до сих пор на меня влияет, ога! Или напишем все это на бумажке и сожжем, дыааа! А ниче, что я половины не помню?! А ниче, что я столько всего прожила после?!

В очередной раз прослушав эту мою тираду, жизнь ухмыльнулась и подсунула мне идеальную (в плохом смысле) ситуацию, по итогу которой я уперлась лбом в человека, сумевшего все-все мне разъяснить (ссылку лично дать могу, имя громко называть не хочется). Без этих ваших стульчиков, зеркал, бумажек и прочего – да так хорошо, что я теперь не могу перестать въезжать во всю подноготную каждого встречного и поперечного буквально с одной-двух его фраз. Иногда это утомляет, но в целом – весьма полезно. И – да – действительно, как оказалось, все мы родом из детства. Вы даже не представляете, насколько.

Ну, вот смотрите. Возьмем, например, Снейпа, сей кладезь последствий первых одиннадцати лет жизни, проведенных в абьюзивной семейке, и рассмотрим его со всех сторон. Я хочу, чтобы вы умели эти стороны видеть и вычислять.

На самом деле все крайне просто. У всякого следствия, бултыхающегося в головушке (а следовательно – и на языке) того или иного выросшего дитятки, имеется узкий (узкий!) набор причин. Всякая причина ведет к узкому (узкому!!) набору следствий. Таким образом, имея перед глазами, например, Снейпа во всей красе, мы можем максимально близко к тексту догадаться о том, что происходило в его семье. Имея в расположении один-два эпизода «общения» его родителей, можем максимально близко к тексту догадаться о том, во что и почему вырос Снейп. А, зная, во что и почему вырос Снейп, соответственно, можем предельно четко объяснить, почему в той или иной ситуации он делает то или иное – или ни за что в жизни не сделает то или иное.

Итак, Снейп. Точнее говоря, Эйлин Снейп, она же – Принц. Начнем с нее.

Информации о ней у нас самая крошечка, но даже из этой крошечки можно сделать бочку выводов. Следите за руками:

1. Описание, которое дает Гарри, рассматривая фотографию, где изображена Эйлин в школьные годы: «Далеко не красавица – густые брови, длинное бледное лицо – она выглядела одновременно и сварливой, и замкнутой».

А, между прочим, Эйлин на момент, когда была сделана данная фотография, являлась капитаном команды Хогвартса по игре в плюй-камни. Опустим распространенное читательское мнение, непонятно с какого потолка взявшееся, что игра в плюй-камни, дескать, отстой – мы этого не знаем – и сосредоточимся вот на чем: отстойная игра или нет, Эйлин – капитан команды, собранной со всей школы! Ого себе достижение! Ого себе ответственность! Ого себе лидерская роль!

Но почему на лице Эйлин блуждает сварливое и замкнутое выражение? Ей не нравится быть капитаном? Почему, в таком случае, она не снимет с себя полномочия? Ответ один из одного: она выбирает не себя, а команду\школу\декана, навязавшего ей эту должность\родителей с их ожиданиями\товарищей, которые засмеют, если она все бросит (подчеркнуть нужное или все вместе). Следовательно, она себя не любит. А почему она себя не любит? Что происходит в семье, из которой выходит ребенок, не умеющий себя любить?

Может быть, ей не нравится не просто капитанское звание, но сама игра в плюй-камни? Опять же, почему она не перестанет в нее играть? Видит только в этом способ самоутвердиться, повысить свою популярность, доказать свою важность? Но это значит, что у нее нет осознания собственной важности по праву рождения. Это значит, что и раньше ей нужно было доказывать свою важность, чтобы быть замеченной, и\или оставленной в покое, и\или чтобы ее похвалили. А что происходит в семье, из которой выходит ребенок, приученный доказывать свою важность?

Может быть, Эйлин не перестает играть в плюй-камни потому, что ее заставили родители? Опять же, что это за родители такие, которые стирают личность ребенка вместе с его желаниями, а взамен навязывают обязанность исполнять их собственные нереализованные мечты?

Может быть, Эйлин задирают в школе, и она из-за этого выглядит сварливой и замкнутой? Но почему она не в силах прекратить эти задирания? Почему вообще они начались? Она что-то сделала, или причина кроется «в самом факте ее существования»? Но что, в таком случае, происходит в семье, из которой выходит ребенок, всем своим видом посылающий окружающим «жертвенные» сигналы? Что происходит в семье, из которой выходит ребенок, не знающий (не чувствующий за собой права, силы?), что сделать с обидчиками такого, чтобы им раз и навсегда перехотелось его обижать?

А может быть, причина, по которой Эйлин выглядит «и сварливой, и замкнутой», лежит еще глубже – может быть, девочка выглядит такой еще до школы, и это выражение лица уже давно вцепилось в каждую ее черточку? Но, если ребенок не выглядит счастливым, что же происходит в его семье?

Конечно, причина может обнаружиться и в том всего лишь, что ей попросту не нравится фотографироваться, или за секунду до того, как было сделано фото, Эйлин обидел фотограф, или в том, что погода в тот день была плохая, или в «Тролле» по какому-нибудь предмету. Мы понятия не имеем. А потому идем дальше:

2. В воспоминаниях Снейпа Гарри, прорвав его оборону на одном из уроков Окклюменции, видит следующее: «Крючконосый мужчина кричал на съежившуюся женщину, а черноволосый мальчик плакал в углу».

Вдумайтесь в это описание: мужчина. кричал. на женщину. Женщина при этом съежилась.

Почему она съежилась? Очевидно, потому что ей страшно. Почему женщине страшно? Либо мужчина кричит слишком сильно, слишком внезапно (ну, положим, впервые кричит на нее), либо она знает: вскоре после такого крика может последовать удар.

Допустим, мужчина кричит на Эйлин впервые. И идем дальше:

3. «- Как у тебя дома дела? – спросила Лили.
Он слегка нахмурился:
– Нормально.
– Они уже не ругаются?
– Еще как ругаются!».

То есть, даже если мы предположим, что в предыдущем воспоминании Тобиас орал на Эйлин впервые, это ничего не изменит: Тобиас регулярно орет на Эйлин. Вероятно, периодически Эйлин ему отвечает (они же «ругаются»). И тогда… что? Крика становится больше? Или у Тобиаса в какой-то момент заканчиваются аргументы, и он начинает бить?

Это важно, но в нашем деле – не слишком. В нашем деле важно вот что: когда Тобиас впервые наорал на Эйлин так, что она съежилась (не суть, в какой именно момент это произошло), она не ушла. Она не ушла. Ни в первый, ни во второй, ни в сотый раз, ни даже после возможного (!) избиения.

А какая женщина не уйдет от мужчины, будь он хоть трижды любимый и четырежды отец ее детей, после ора и\или избиения? Какая женщина не уйдет от мужчины, который не в состоянии достойно обеспечить ее и ее ребенка («Его черные волосы были давно не стрижены, а одежду как будто нарочно подбирали не по размеру, джинсы были короткими, зато широченная потрепанная куртка сгодилась бы взрослому мужчине; рубашка под ней была чудная, с чем-то вроде жабо»; «Я знаю, кто ты. Ты сын этих Снейпов. Они живут у реки, в Паучьем тупике», – сказала она Лили, и по ее тону ясно было, что этот адрес – плохая рекомендация в ее глазах»)?

Ответ: в целом та, которая не любит себя. Еще ответ: та, которая не знает, как это – уважать себя. Еще ответ: та, которая считает, что подобная модель отношений – норма.

И мы вновь возвращаемся к вопросу, что происходит в семье, из которой выходит ребенок, который думает, что это нормально – терпеть, пока на тебя орут и\или тебя бьют?

И именно тут узкий набор причин, ведущий к следствию, превращается в одну единственную причину: Эйлин считает, что ее модель отношений с Тобиасом нормальна потому, что один из ее родителей орал на и\или бил другого, а другой продолжал оставаться с ним в браке.

Как правило, в подобных семьях девочка впитывает в себя всю механику поведения именно матери, и, как правило, именно женщина в подобных семьях является тем человеком, который продолжает оставаться в браке (жертвой), где на него орет и\или бьет мужчина (насильник). Это вполне логично еще и потому, что соответствует контексту эпохи – при самых округленных подсчетах, как ни кинь, получается, что и замужество Эйлин, и замужество ее матери приходятся на период борьбы британских женщин за свое право иметь достойное положение в обществе – и, соответственно, с другой стороны, на период борьбы британских мужчин за свое право продолжать обращаться с женщинами хуже, чем с собаками. Со всеми вытекающими.

Можно, конечно, предположить, что мать Эйлин растила ее без мужчины, но это все равно не отменяет того факта, что, раз Эйлин не уходит от Тобиаса, мать вложила в ее голову далеко не самые здоровые механизмы поведения, каждый из которых я перечислю ниже.

В любом случае, Эйлин, схлопотав себе в наследство всю механику поведения матери, скорее всего выбравшей себе какое-то чмо вместо мужа и в силу огромного количества трудноперевариваемых причин психологического характера оставшейся с ним, в свою очередь выбирает себе какое-то чмо вместо мужа и в силу огромного количества трудноперевариваемых причин психологического характера остается с ним (на заметку: ни Эйлин, ни ее мать не виноваты в том, что сделали с их головами общество и воспитание родителей, они понятия не имели, что такое настоящая норма, как ее добиться, что ее вообще нужно добиваться).

То есть ребенок, проживавший в абьюзивной семье либо в семье с одним, но не самым здоровым родителем, продолжает жить в абьюзивной семье даже тогда, когда ребенком уже не является. То есть эта женщина:

а) ищет абсолютную любовь (которую не получила в детстве) на стороне;
б) стерта как личность еще в детстве;
в) привыкла заслуживать любовь, быть хорошей;
г) не умеет и, как следствие, боится нести за себя ответственность;
д) с детства привыкла к нестабильности, как следствие – зависима от адреналина;
е) боится быть брошенной;
ж) привыкла обслуживать, все прощать;
з) имеет высокую степень терпимости к насилию, как следствие – вообще не умеет его определять, аж пока ей в зубы кочергой не заедут;
и) все время ищет отражение\подтверждение своих действий («Что люди скажут?»; «Муж орет – я плохая»; «Посмотрели косо – что-то со мной не так»);
к) созависима по отношению к своему насильнику, как следствие – ее мозг фиксирован на нем и сильно поврежден на химическом уровне;
л) совершенно. не любит. себя;
м) не умеет. любить. никого (потому что не умеет любить даже себя).

И вот у этой женщины рождается ребенок. Мальчик. В абьюзивной семье.

Продолжайте следить за руками – дано: как правило, именно женщина в подобной семье является тем человеком, который продолжает оставаться в браке (жертвой), где на него орет и\или бьет мужчина (насильник). Как правило, в подобной семье девочка впитывает в себя всю механику поведения именно матери.

Внимание, вопрос: чью механику поведения, как правило, впитывает в себя мальчик, который растет в подобной абьюзивной семье?

Ах, эта чудная механика! (Часть 2, первая – тут)

Ну, конечно же, отцовскую. Причем тот факт, что Снейп не бьет женщин и практически не кричит на них (по крайней мере, на наших глазах), никак не противоречит тому, что пишу я, основываясь на выводах специалиста.

Неудобная девочка. Часть 1, изображение №1
«Он жадными глазами смотрел на младшую из девочек, которая раскачивалась все выше – выше, чем сестра.
– Лили, перестань! – крикнула старшая.
Но девочка пустила качели на полную высоту, и оттуда взлетела в воздух».
Чего перестань-то? Ребенок, судя по всему, не так давно открыл в себе новые чудесные способности и теперь активнейшим образом стремится их изучить. При этом он не вешает ничьих кроликов, не крадет ничьи вещи, не заводит своих друзей в труднодоступные страшные пещеры, не издевается там над ними и даже не бьет свою сестру ветками деревьев.

Знаете, что такое эти все «Перестань!», «Не ной!», «Молчи, когда взрослые разговаривают!», «Хватит бегать!», «Не ори!», «Не носись, как угорелый!», «Тихо!» – и производные? Это команды, призванные приучить ребенка быть удобным.

Лили делает то, что ей нравится делать. При этом вообще никак никому не вредит. Она – плохая, потому что не послушалась Петунью, которая пытается сделать из нее удобную сестру? Извините, но зависть и желание играть роль мамы\старшей сестры Петуньи – проблемы исключительно Петуньи.

«– Мама не разрешила тебе так делать! – Петунья затормозила свои качели, со скрипом проведя по асфальту подошвами сандалий, и соскочила вниз, руки в боки. – Мама ведь говорила тебе, что так нельзя, Лили!
– Но ведь ничего не случилось, – рассмеялась в ответ Лили».
Ай-яй, ведь взрослых надо слушаться, да? Слово родителей – закон, да? Взрослые-родители всегда правы, верно? Даже в тот момент, когда приказывают не ныть, сидеть тихо, прекратить бегать, поделиться своей лопаткой с каким-то левым ребенком в песочнице или что-то запрещают, при этом угрожая наказанием или (и) стращая всяческими бедствиями в том случае, если ребенок все же сделает то, что ему делать запретили (судя по данному эпизоду, родители Лили скорее всего сказали ей, что, если она будет так летать с качелей, она может пораниться или что-то в этом роде).

И даже в тот момент, когда родители искренне удивляются, как, как же, мать его, так вышло, что у них вырос ребенок, который боится всего на свете, целыми днями сидит дома, неуверен в себе, замкнут и готов отдать все свое имущество первому, кто попросит, они правы. Даже в тот момент, когда они думают, что это ребенок какой-то бракованный попался, а их косяки в воспитании отсутствуют, как класс, они правы и молодцы. Плохая тут – только Лили, младший ребенок в семье, который делает (ужас) то, что и положено делать всем детям – остается живой, с собственными границами, собственными желаниями, ощущением собственного права на счастье.

«– Прекрати! – взвизгнула Петунья.
– Тебе же от этого не больно! – откликнулась Лили, однако сомкнула ладонь и бросила цветок на землю».
Отвратительная девочка Лили – отбросила цветок сразу же, едва почувствовала, что Петунья не просто повторяет слова родителей, не просто завидует, но еще и конкретно боится (то есть дает знать уже конкретно о своих границах).

Глупая, глупая девочка Лили – продолжает защищать то, что ей хочется и нравится делать (исследовать магию), хотя ей ясно и в полной мере, полно и логично объяснили, почему ей не следует этим заниматься («Перестань!», «Прекрати!» и «Так нельзя»).

«– Все понятно, правда? – Снейп не мог больше сдерживаться и выскочил из-за кустов.
Петунья завизжала и бросилась назад к качелям, а Лили, хотя явно испугалась, не тронулась с места».
Ужасная девочка Лили – надо было завизжать и броситься вслед за Петуньей, нечего вступать в диалог с человеком, который непонятно как выглядит, непонятно что бормочет и непонятно зачем пугает (а потом еще и, как выяснится, непонятно где живет и непонятно чей сын). Слишком уж открытая девочка Лили, слишком дружелюбная девочка Лили.

«– Ты… ты колдунья, – прошептал Снейп.
Девочка, похоже, обиделась.
– Обзываться нехорошо!
Она гордо задрала нос, повернулась и пошла прочь, к сестре.
– Да нет же! – крикнул Снейп ей вслед.
<…>
Сестры смотрели на него с дружным неодобрением».
Очень вредная девочка Лили – отворачивается от несчастного мальчика Северуса и уходит прочь, мгновенно отреагировав на то, что сочла нарушением своих личных границ, а ведь надо ж было его пожалеть и интеллигентно ответить: «Ничего-ничего, вы оскорбили меня, все в порядке, продолжайте оскорблять дальше, меня это вовсе не задело, я выше того, чтобы обижаться, на обиженных балконы падают, умоляю вас, продолжайте!»

Кстати, запомним это: практически каждый раз, когда кто-то врезается в границу Лили своим абьюзом, Лили делает одно и то же – высказывает вслух, что ей не понравилось, обливает человека неодобрительным взглядом, отворачивается, как бы отсекая от себя посягнувшего на ее границы экспоната, и физически дистанцируется от него вплоть до ухода. Практически. каждый. раз. Мгновенная реакция на абьюз и крайне здоровая механика обрабатывания его на стадии первой.

«– Я не шпионил! – сказал Снейп, стоя на солнцепеке, весь красный, лохматый и несчастный. – Уж за тобой-то я точно не стал бы шпионить, – добавил он презрительно. – Ты – магл.
Хотя Петунья не могла знать, что означает это слово, тон Снейпа говорил сам за себя.
– Пошли, Лили, мы уходим! – резко бросила она.
Лили тут же повиновалась».
Плохая девочка Лили – вновь мгновенно понимает, где тут спрятался абьюз и между несчастным мальчиком Северусом, которому удалось-таки заинтересовать Лили информацией, которой он владеет, и собственной обматеренной сестрой выбирает сестру, оставляя несчастного мальчика переживать в одиночестве.

«– В тебе прорва волшебства, – сказал Снейп. – Я видел. Я все время за тобой наблюдал…
Голос его прервался. Лили не слушала его, она растянулась на траве и смотрела на полог листьев над головой. Снейп глядел на нее так же завороженно, как на детской площадке.
– Как у тебя дома дела? – спросила Лили.
Он слегка нахмурился:
– Нормально.
– Они уже не ругаются?
– Еще как ругаются! – Снейп сорвал пригоршню листьев и стал раздирать их на кусочки, явно не замечая, что делает. – Но осталось совсем недолго, и я уеду.
– Твой отец не любит волшебства?
– Он ничего особенно не любит, – отозвался Снейп.
– Северус…
Снейп улыбнулся, когда она произнесла его имя:
– А?
– Расскажи мне еще раз про дементоров.
– Зачем тебе?
– Если я буду заниматься волшебством вне школы…»
Вот тут забавно, остановимся чуть подольше. Иногда мне до сих пор встречаются заметки, авторы которых используют фразу «Лили не слушала его», как доказательство невероятной эгоистичности девочки.

Что ж, тогда давайте запишем ее в ряд фраз типа «Дамблдор [или кто угодно иной] тактично сделал вид, что не заметил, как его сотрудник плачет», потому что механика что в первом, что во втором случае абсолютно одинакова.

Я напомню: мы все еще продолжаем смотреть на все сцены глазами Гарри и имеем в первую очередь его интерпретации в тексте. С чего Гарри сделал вывод, что Лили не слушала Снейпа – вообще не понятно. С того, что она, свинья такая, растянулась на траве и смотрела вверх?

На мой взгляд, гораздо более логично предположить, что Лили прекрасно Снейпа слышала (уж в чем-чем, а в глухоте, по-моему, ее фандом пока не обвинял), просто решила не заострять внимание на этих его словах. Снейп ей уже до определенной степени дорог, а Лили, как позже рассмотрим еще лучше, хоть и обладает прекрасной способностью сходу въезжать в то, кто и что говорит или делает, имеет некоторые проблемы с последующими реакциями на. Подобно Гарри, Лили тем, кого считает «своими», склонна прощать многое. Тут, разумеется, не стоит вопрос о прощении, но эта ее привычка – как бы пропустить неудобненькое мимо ушей, не желая сделать больно человеку, не желая резко бросаться в открытое выяснение отношений со всеми вытекающими – все равно проявляется.

К тому же, ее мысли движутся в слишком многих направлениях сразу. Одно из направлений мыслей этой невероятно эгоистичной девочки – проблемы Снейпа.

Она совершенно не против включиться в их обсуждение, она всячески поддерживает разговор на тему – глушит его Снейп. Что требовалось от Лили дальше? Достать бубен и продолжить пляски? Снейп ясно дал понять, что не хочет углубляться, Лили к его желаниям относится уважительно. В свою очередь она ясно дала понять, что согласна на такие разговоры в дальнейшем, если Снейпу потребуется. Но, поскольку сейчас он к ним не готов, Лили переводит тему – одновременно и удовлетворяя свой интерес, и вновь предоставляя Снейпу возможность насладиться своей немножко опекающей ролью в этих отношениях.

Снейп, между прочим, за эту возможность радостно хватается – ибо у него нет потребности до бесконечности обсасывать болячку, чтобы почувствовать себя лучше, он из людей, предпочитающих просто переключиться – на действие или более приятную тему для беседы с уклоном на второго ее участника.

Итог – довольны оба, а Лили, если что и демонстрирует, так это уважение к чувствам собеседника и свою заинтересованность им, но никак не эгоизм.

«Петунья, прятавшаяся за деревом, неловко переступила с ноги на ногу.
– Тунья! – сказала Лили с радостным удивлением в голосе».
Злая девочка Лили искренне рада своей сестре и готова разделить с ней компанию Снейпа (или ее со Снейпом – это уж без разницы), ибо не обладает замашками собственницы ни по отношению к Петунье, ни по отношению к другу. Очевидно, что ее позиция – мир, дружба, жвачка, втроем даже круче, чем вдвоем, впрочем, вдвоем тоже неплохо, вы оба мне нравитесь. Были бы Петунья и Снейп другими людьми… в общем, вы поняли.

«– Что это на тебе надето, а? – спросила она, показывая пальцем на рубашку Снейпа. – Мамина блузка?
Раздался треск: над головой Петуньи обломился толстый сук. Лили вскрикнула: сук ударил Петунью по плечу. Она качнулась назад и залилась слезами.
– Тунья! – Лили набросилась на Снейпа. – Это ты сделал?
– Нет! – вид у него был одновременно вызывающий и испуганный.
– Это ты! – она отшатнулась от него. – Ты! Ты сделал ей больно!
– Нет, это не я!
Но Лили не поверила этой лжи. Она бросила на него последний укоризненный взгляд и побежала вслед за сестрой».
Подлая девочка Лили – защищает родную сестру и оставляет несчастного мальчика Северуса, причем вскрикивает так, будто сук ударил не Петунью, а ее саму (как там говорится? боль человека, которого мы любим, нам болит сильнее, чем собственная?).

Надо ведь было остаться с ним и посвятить вечер красочным характеристикам ужасности проступка Петуньи, которая позволила себе шпионить и обзываться. Снейп, вывалившийся из кустов ну максимум два года назад, вкупе со своими чувствами сейчас, безусловно, должен быть дороже Лили, чем Петунья, которую Снейп только что ударил.

«Лили, похоже, пыталась в чем-то убедить сестру. Гарри подошел поближе и прислушался.
– Тунья, не сердись, прости меня, пожалуйста! Послушай… – она взяла сестру за руку и не выпускала, хотя Петунья пыталась вырваться. – Может быть, когда я там окажусь… нет, послушай, Тунья! Может быть, когда я там окажусь, я смогу пойти к профессору Дамблдору и уговорить его изменить решение!
– Я не хочу туда! – отчеканила Петунья и вырвала руку. – С чего ты взяла, что я хочу ехать в какой-то дурацкий замок и учиться на… на…»
Ну, тут, по-моему, понятно без лишних слов. Эгоистичная девочка Лили не просто дорожит отношениями с сестрой, но и прекрасно ее понимает, то есть обладает способностью чётенько улавливать чувства собеседника. И, как в разговоре со Снейпом о его отце, демонстрирует готовность помогать человеку справляться с негативом, разделять его с ним.

«– Думаешь, я хочу стать… уродкой?
Глаза Лили наполнились слезами.
– Я не уродка, – ответила она. – Это ужасное слово!
– Туда-то ты и едешь, – с наслаждением повторила Петунья. – В спецшколу для уродов. Ты и этот снейповский мальчишка… вы оба натуральные уроды. Хорошо, что вас будут держать отдельно от нормальных людей. Это делается для нашей безопасности.
Лили взглянула на родителей, внимательно оглядывавших платформу с видом самого сердечного удовольствия. Потом перевела глаза обратно на сестру и сказала тихо и зло:
– Вряд ли ты думала, что это школа для уродов, когда писала директору и клянчила, чтобы тебя приняли.
Петунья покраснела до ушей:
– Клянчила? Я не клянчила!
– Я видела его ответ – очень милый».
После двух ударов раскаленной кочергой в сердце (причем второй был прицельным, специальным, произведен с особым наслаждением: «Ух-ты! Слабое место! Вот туда-то я и буду бить!»), уважаемые, держитесь. Да, сестра, да, любимая. Но ни одна родственная связь на свете не дает права на издевательства.

Отвратительная девочка Лили, понятное дело, должна была спокойно проглотить всю кучу драконьего навоза, которую ей наложили в рот, вытереть его, мило улыбнуться и попросить еще, но, увы, так уж вышло, что отвратительная девочка Лили себя любит и обижать себя склонна пытаться не позволять. Никому.

«– Кто тебе разрешил читать… – прошептала Петунья. – Это мое личное… Как ты могла?..
Лили выдала себя, взглянув в сторону Снейпа, стоявшего неподалеку. Петунья ахнула.
– Так вот кто нашел мое письмо! Ты рылась в моей комнате вместе с этим мальчишкой!
– Нет, мы не рылись… – Лили перешла на оборонительную позицию. – Северус увидел конверт и не поверил, что магл мог завязать переписку с Хогвартсом, вот и все! Он сказал, что, видимо, на почте тайно работают волшебники, которые…»
Самовлюбленная девочка Лили – мгновенно дает заднюю, едва осознает, что нечаянно спалила второго дорогого ей человека перед первым и начинает его оправдывать. Фу-фу-фу.

Тут, конечно, фандом справедливо (без шуток) говорит следующее: Лили поступила плохо, позволив Снейпу рыться в личных вещах Петуньи и – более того – присоединившись к нему (кстати, много лет спустя обладатель передавшейся, очевидно, по наследству привычки совать свой нос в личное, Гарри-свет-наш-Поттер, Снейпу за Петунью отомстит, бгг).

Но отложите свои факелы и задуйте костер, на котором вы собрались ее сжечь, умоляю вас, госспадебоже, ткните мне пальцем хоть в одного безгрешного и бескосячного человека в саге. А потом ткните пальцем хоть в одного такого в жизни. Вопрос не в косяках, а в их количестве, типе и – важно чрезвычайно! – повторяемости. На основании одного единственного проступка нельзя делать вывод о гадстве человека. А у нас нет свидетельств тому, что Лили до и после этой сцены совала нос в личные вещи Петуньи или кого угодно иного.

«Снейп остановился перед купе, где болтали между собой несколько шумных мальчишек. В уголке у окна сидела Лили, прижав лицо к оконному стеклу. Снейп проскользнул в купе и сел напротив. Она взглянула на него и снова отвернулась к окну. Она плакала».
Зато у нас есть железное свидетельство тому, что гадская девочка Лили сожалеет о своем проступке. А вкупе со всем остальным – имеются еще и огромные основания предположить, что Лили подобных нососований себе больше не позволит. В отличие от Петуньи.

Кстати, раз уж на то пошло… у кого это такого разнесчастного, сучком-за-это-получившего Лили скопировала привычку вторгаться в чужое личное, а?

«– Я с тобой не разговариваю, – сказала она сдавленным голосом.
– Почему?
– Тунья меня ненавидит. За то, что мы прочли письмо от Дамблдора.
– И что?
Она посмотрела на него с глубоким отвращением:
– А то, что она моя сестра!
– Она всего лишь… – Снейп вовремя остановился. Лили, занятая тем, как бы незаметно утереть слезы с глаз, его не услышала.
– Но мы ведь едем! – Он не мог скрыть ликования в голосе. – Мы едем в Хогвартс!
Она кивнула сквозь слезы и невольно улыбнулась».
Несколько раз получив плевок в лицо от сестры («Уродка!»), подлая девочка Лили тем не менее очевиднейшим образом становится именно на ее сторону. Что в данной ситуации было бы невозможно, если бы Лили а) не любила Петунью, б) не осознала свой проступок, в) не понимала, как себя чувствует Петунья. Чувства Снейпа, вывалившегося из кустов ну максимум два года назад и заварившего очередную абьюзивную кашу, чтобы накормить ею Петунью, вновь второстепенны (что, несомненно, жутко неправильно со стороны подлой девочки Лили).

«– А ты-то куда пойдешь, если ты ни то, ни другое? – вмешался Сириус. Джеймс расхохотался.
Лили сидела прямо, вся красная, и переводила неприязненный взгляд с Джеймса на Сириуса.
– Северус, пойдем поищем другое купе».
А вот тут уже, напротив, получив очередную серию плевков в лицо от Снейпа, подлая девочка Лили становится именно на его сторону. Что было бы невозможно, если бы Лили а) не дорожила Снейпом, б) не понимала, как он себя чувствует в разгоревшемся конфликте. Чувства Джеймса и Сириуса, только что свалившихся наргл поймет, с какой горы, и заваривших абьюзивную кашу, второстепенны.

Привычка, заметьте, прежняя: Лили обливает провинившихся неодобрительным взглядом, отворачивается, как бы отсекая от себя посягнувших на ее границы (ее близкие – тоже ее границы) экспонатов, и физически дистанцируется от них вплоть до ухода. Мгновенная реакция на абьюз и крайне здоровая механика обрабатывания его на стадии первой – Снейпу она за Петунью выдала по тому же принципу.

«Шляпа провозгласила:
– Гриффиндор!
Гарри слышал, как у Снейпа вырвался тихий стон. Лили сняла Шляпу, протянула ее профессору Макгонагалл и заспешила к весело аплодирующим гриффиндорцам. Проходя мимо, она с грустной улыбкой оглянулась на Снейпа. Гарри видел, как Сириус подвинулся, давая ей место на скамье. Она взглянула на него, узнала соседа по купе и решительно повернулась к нему спиной».
Ну, тут ясно – нехорошая девочка Лили даже в такой момент умудряется вспомнить про Снейпа, уделить ему внимание, разделить его чувства и вообще хоть как-то пытается поддержать. Механика реакции на абьюзивного экспоната (Сириус) остается неизменной.

Но, как известно, маленькие детки – маленькие бедки. Теперь давайте серьезно. Кто-нибудь заметил, в чем косяк механики обрабатывания абьюза Лили на стадии второй? Подсказку я уже дала

Неудобная девочка. Часть 2, изображение №1
Все верно: косяк механики обрабатывания абьюза Лили на стадии второй – в том, что его, этого обрабатывания, практически нет. Облив провинившегося неодобрительным взглядом, отвернувшись от него, как бы отсекая от себя, и физически дистанцируясь вплоть до ухода, Лили больше ничего не делает.

Там, где следовало бы сказать: «Слышь, ты, заморыш патлатый, еще раз обзовешь мою сестру, я тебя скручу вместо этого цветочка и забуду выпрямить», – Лили молча уходит да к тому еще с любопытством оглядывается через плечо. А ведь, велика вероятность, скажи она так – и Петунья бы не получила сучком по плечу. Потому что все – и всегда – начинается с обзывательств и обесценивания.

Там, где следовало бы сказать: «Это ты! Знать тебя больше не желаю!», – Лили ограничивается: «Ты! Ты сделал ей больно! Ой, ффффсе!» – и убегает. А потом, судя по тому, что они со Снейпом продолжают общение, прибегает обратно. Вероятно – и даже скорее всего – взамен на «Прости-извини-прости» Снейпа. Как будто этого достаточно.

Там, где следовало бы сказать: «Алло, сеструха. Значит так, предупреждаю первый и последний раз: назовешь меня уродкой, и я посчитаю, что у меня больше нет сестры», – Лили плачет, потом оправдывается, а потом еще и сидит в поезде, кручинясь о том, какую невыносимую боль причинила Петунье тем, что сунула нос в ее личное и спалилась. Для сравнения – что-то я сильно сомневаюсь, что Петунья в это же время, прилипнув к окну родительской машины по пути с вокзала домой, кручинится, какую невыносимую боль причинила Лили тем, что обозвала ее уродкой.

Это поразительно для человека, обладающего столь быстрой и безапелляционной реакцией на абьюз на этапе первом, поразительно для человека, у которого нет вообще никаких трудностей с идентификацией этого самого абьюза, у которого нет вообще никаких трудностей с осознанием себя, как личности, заслуживающей уважения, поразительно для человека, который крайне – просто крайне – четко осознает, как с ним можно, а как нельзя – то есть находится в прямом и постоянном контакте с собственными границами. Откуда ж этот слом в механике и эта привычка проглатывать то, что быстро и изначально идентифицируется, как недопустимое?

Ну, конечно же, от родителей, кто б сомневался.

Один единственный крошечный эпизод с участием мамы и папы Лили и Петуньи моментально ставит все на свои места:

«– Думаешь, я хочу стать… уродкой?
Глаза Лили наполнились слезами.
– Я не уродка, – ответила она. – Это ужасное слово!
– Туда-то ты и едешь, – с наслаждением повторила Петунья. – В спецшколу для уродов. Ты и этот снейповский мальчишка… вы оба натуральные уроды. Хорошо, что вас будут держать отдельно от нормальных людей. Это делается для нашей безопасности.
Лили взглянула на родителей, внимательно оглядывавших платформу с видом самого сердечного удовольствия».
Девочки ссорятся уже не первую минуту («Лили, похоже, пыталась в чем-то убедить сестру <…> она взяла сестру за руку и не выпускала, хотя Петунья пыталась вырваться» – черт возьми, даже Гарри – даже издалека – мгновенно всек, что у сестер какой-то конфликт), машут руками, постоянно пользуются восклицательными знаками (энто уж я молчу про звонкий детский голос сам по себе), Лили плачет, Петунья не единожды чуть ли не матерится, а родители… с видом самого сердечного удовольствия («Мы здесь ни при чем, совсем здесь ни при чем») считают ворон.

И не надо меня убеждать, что они ничего не слышат, ничего не видят, совсем ничего не понимают. Конфликт сестер на почве поездки Лили в Хогвартс – дело не одного лишь этого утра. Родители, откровенно прущиеся с того, что они оказались на магической платформе благодаря тому, что «в их семье есть своя ведьма» (сильно; для взрослой Петуньи семья, в которой она выросла – не «наша» семья, а «их»), сделали хоть что-нибудь, чтобы помочь девочкам его разрешить? Вряд ли. Пытается успокоить сестру Лили, которой в силу как минимум возраста не по зубам благополучно справиться с этой задачей.

И что? И ничего. Родителям пофигу. Они откровенно делают вид, что ничего не слышат. А шо такова? Детки маленькие – поорут да забудут, давайте-ка мы лучше платформу поразглядываем, такой шанс еще нескоро представится, платформа же интересней, чем какие-то глупые детские терки. А то, что, когда ребенок мал, мир его мал, и потому проблемы, кажущиеся взрослым маленькими, для ребенка огромны – это так, туфта из книжек про гиперчувствительных.

Не обманывайтесь – нет, это не единичный случай. Чтобы Петунья дошла до состояния, когда ей кажется нормальным обзывать родную младшую сестру уродкой, прежде должно было много чего произойти такого, на что родители – что? – опять же, закрывали глаза. Чтобы Петунья и много лет спустя без зазрения совести визжала в адрес погибшей родной сестры: «Она была чудовищем, настоящим чудовищем!» – родители должны были – что? – проигнорировать пусть даже впервые выплюнутое «Уродка!», а не, образно выражаясь, дать по губам, крайне доходчиво объяснив, почему материть сестру недопустимо.

В общем, таким образом сии милые люди заложили в Лили прекрасный механизм игнорирования неоднозначных, а порой и около-, и абьюзивных вещей. Именно по этой причине Лили делает вид, что не обращает внимания ни на стремное поведение Петуньи (начиная с «Лили, перестань!» – ну, здрассьте, а ты кто такая, чтобы тут командовать, учитывая, что Лили не делает ничего плохого?), ни на странные заявления Снейпа («Я все время за тобой наблюдал…», «Она всего лишь…» – магл? вещь? мальчик, ты уже однажды назвал Петунью маглом так, что всем присутствующим стало ясно, что это ты ее обматерил – теперь ты делаешь это снова? а что было бы, если бы Лили осекла тебя в первый раз? получила бы она свое «грязнокровка» всего через пару лет?), ни на кучу всего другого («Я много лет находила тебе оправдания», – ой, только ли Снейпу?).

Это раз. Два – все те же милые люди, судя по всему, заложили в Лили прекрасный механизм… да-да, нахождения оправданий людям, которые ее бьют (тем или иным образом). Потому что Лили все же чаще реагирует на абьюз, чем игнорирует его, но – почему-то все время не до конца. Она может отгавкнуться, облить взглядом а-ля холодные помои, отсечь от себя, уйти – но она никогда не доводит все это до конца, снова и снова прощая, снова и снова возвращаясь.

Провальный пункт Б при наличии превосходно отточенного пункта А есть следствие того, что где-то в области пункта Б Лили стерли и надломали. Пытались стереть и в области пункта А («Ой, да ты не обращай внимания, вот мы в таких случаях делаем вид, что ничего не слышим – учись у нас!»), но вышло не слишком хорошо.

Иными словами, отдаю процентов 99 на то, что Лили, ища у родителей поддержки после конфликтов с сестрой (а то и с самими родителями), регулярно и с детства получала в ответ потрясающее по своей токсичности: «Лили, она ведь твоя сестра, прости ее» (а также: «Лили, она\мы старше», «Лили, старших нужно уважать», «Лили, она ведь бедная-несчастная, ей нельзя в Хогвартс, будь к ней мягче, прости ее» – и прочие производные от «Тебе плюнули в рот – а ты утрись и попроси еще, на обиженных воду возят, не опускайся до этого, надо уметь прощать»).

В результате имеем «Я много лет находила тебе оправдания», которое можно вообще возвести в ранг жизненного мотто Лили лет до 16-ти. Потому что эта фраза предполагает, что человек а) все прекрасно понимает, б) но ничего с этим не делает, потому что «она же твоя сестра, он же твой друг» и прочие скрепы – собственно, всю ту механику, что Лили и демонстрирует.

«Лили и Снейп шли по двору замка, горячо споря о чем-то. Гарри заспешил к ним, чтобы послушать. Подойдя ближе, он заметил, насколько выше они стали. Видимо, с распределения прошло несколько лет.
– Я-то думал, мы друзья, – говорил Снейп. – Лучшие друзья.
– Мы и есть друзья, Сев, но мне не нравятся люди, с которыми ты связался. Прости, но я не выношу Эйвери и Мальсибера. Мальсибер! Ну что ты в нем нашел, Сев? Он же подонок! Ты знаешь, что он на днях пытался сделать с Мэри Макдональд?
Лили остановилась у колонны и прислонилась к ней, глядя в худое, бледное лицо.
– Да ерунда это, – сказал Снейп. – Он хотел просто посмеяться, и все…
– Это Темная магия, и если ты считаешь, что это смешно…»
Ну, что, Лили не видит манипуляцию? Видит, конечно, она элементарна, а Лили и не такое способна идентифицировать – но ей легче проигнорировать, не обострять.

Или, быть может, Лили невдомек, что значит «Да ерунда это»? Подсказка на будущее: девушки, невзначай расскажите своему потенциальному парню историю про избиение какой-нибудь женщины и внимательно послушайте, как он реагирует. Если из его уст исторгнется что-то вроде: «Не, ну, бывают моменты, когда баба прям сама напрашивается», – лучше бегите. Или не бегите – и пополняйте статистику моего социального эксперимента. Парни, расскажите ту же историю своей потенциальной девушке. Если услышите от нее то же самое, можете смело поколачивать ее, когда вздумается, она все равно от вас не уйдет.

Лили слышит, что именно говорит Снейп и даже реагирует на это («Это Темная магия, и если ты считаешь, что это смешно…»), но, как обычно, не доводит реакцию до конца. Нет, вовсе не потому, что Снейп ее перебивает («Ну, а то, чем занимаются Поттер и его дружки?»). Если бы Снейп ее не перебил, Лили бы, скорее всего, все равно спустила бы фразу на троеточия. Потому что у этой фразы нет и не может быть продолжения.

Ну, что она может сказать? «Если ты считаешь, что это смешно, то я с тобой больше не общаюсь»? Она не способна поставить это условие на данном этапе. А если даже и способна, то уж точно не способна его выполнить. И Снейп это прекрасно чует. Повозмущается Лили да забудет. Ничего страшного. А вот Пооооооооооттер!..

· Для справки особо запутавшимся: «Но мне не нравятся люди, с которыми ты связался. Прости, но я не выношу Эйвери и Мальсибера. Мальсибер! Ну что ты в нем нашел, Сев? Он же подонок!» – такой же абьюз, как: «Я вижу, что ты расчленяешь младенцев и ешь их мясо, и мне это не нравится, прекрати так делать, это плохо». Все, что демонстрирует эгоистичная девочка Лили в данном эпизоде – заботу о друге, но никак не абьюз; да, она, как друг (они же друзья, верно? лучшие друзья), имеет право высказать свое мнение в попытке уберечь лучшего друга от связи с плохой компанией, прикиньте? при этом краешком мозга Лили прекрасно понимает, кем надо быть, чтобы уже состоять в связи с этой плохой компанией, но… «он же твой друг, он же не понимает, ну, так случилось, ой, он же бедный-несчастный, у него нет друзей» и вот это вот все.

«– Ну, а то, чем занимаются Поттер и его дружки? – спросил Снейп. Щеки у него порозовели при этих словах, он был не в силах сдержать досаду.
– При чем тут Поттер? – сказала Лили.
– Они где-то шляются по ночам. И с Люпином этим что-то странное творится. Куда это он постоянно уходит?
– Он болен, – ответила Лили. – Говорят, он очень болен.
– Ага, заболевает каждый месяц в день полнолуния?
– Я знаю твою теорию, – холодно откликнулась Лили. – Но почему это тебя так волнует? Тебе-то какое дело, чем они занимаются по ночам?
– Я просто хочу показать тебе, что не такие уж они замечательные, какими их, похоже, все считают.
Лили покраснела под его настойчивым взглядом.
– По крайней мере они не применяют Темную магию. – Лили понизила голос. – А ты просто неблагодарный. Я знаю, что случилось прошлой ночью. Ты полез в тот туннель под Гремучей ивой, и Джеймс Поттер спас тебя от того, что там подстерегало…
Лицо Снейпа исказилось, теперь он захлебывался словами:
– Спас? Спас? Думаешь, он разыгрывал героя? Он спасал свою шею и своих друзей! Ты ведь не… Я… Я тебе не позволю…
– Не позволишь? Мне? – Ярко-зеленые глаза Лили сузились. Снейп мгновенно сбавил тон.
– Я не то хотел сказать… Просто я не желаю, чтобы тебя дурачили… Он за тобой увивается, Джеймс Поттер за тобой увивается! – похоже, эти слова вырвались у Снейпа помимо его воли. – А он вовсе не то… что все думают… чемпион по квиддичу… – обида и неприязнь рвались из Снейпа сбивчивыми словами, и Лили все выше и выше подымала брови.
– Я знаю, что Джеймс Поттер – безмозглый задавака, – прервала она Снейпа. – Можешь не трудиться мне это объяснять. Но юмор Мальсибера и Эйвери – это безобразие. Безобразие, Сев. Не понимаю, как ты можешь с ними дружить!
Гарри показалось, что выпадов Лили против Мальсибера и Эйвери Снейп уже просто не слышал».
Собственно, эпизод безумно похож на эпизод ссоры Петуньи и Лили на вокзале – Снейп влезает в границы плохой девочки Лили, плохая девочка Лили разворачивается и бьет в ответ, Снейпа закономерно штырит. Ссорой на сей раз эпизод не заканчивается – но только потому, что Лили, хоть ее брови и спрятались уже где-то в области макушки, вновь предпочитает сделать вид, что она тут не заметила, там не услышала и здесь не поняла.

Наверное, правы те, кто отмечают, что гораздо милосерднее по отношению к Снейпу было бы таки уже заметить, услышать, понять и дать ему понять, что все понятно, и быть ничего не может – но не в 15 лет, нет. Для 15 лет сделать это – высший пилотаж, пожалуй, из всех 15-летних, известных нам, на подобное способна только Джинни. Значит ли это, что Лили лицемерна? Устало пожимаю плечами. По-моему, это значит, что Лили пятнадцать лет, и ее жизненный опыт пока не может ей подсказать, как правильно поступить в такой ситуации, только и всего. Плохой, плохой жизненный опыт ужасно нехорошей девочки, да.

Ужасно нехорошая девочка, меж тем, вновь отмечает откровенную фигню про «не позволю», вновь дает на нее реакцию и вновь – не всю, которую следовало бы выдать.

«– Ну и грязный же у тебя язык, – презрительно сказал Джеймс. – Экскуро!
Изо рта у Снейпа тут же полезла розовая мыльная пена, она покрыла его губы, и он задыхался в ней...
– Оставьте его в покое!
Джеймс и Сириус оглянулись. Свободная рука Джеймса немедленно взлетела к волосам. Кричала одна из девочек у озера, с густыми темно-рыжими волосами до плеч и поразительно зелеными глазами миндалевидной формы – такими же, как у Гарри. Его мать».
Ой, и не надо меня убеждать в том, что Лили вот прям ща увидела, услышала и вмешалась. Пацаны мутузятся уже минут пять, к месту сражения подтягиваются другие студенты, ребята смеются, ни Джеймс, ни Сириус, ни Снейп не понижают голос – а Лили вмешивается только на третьем заклинании в сторону Снейпа. Почему так?

А почему родители Лили и Петуньи разглядывали платформу, не обращая внимания на ссору дочерей?

Тем не менее, Лили вмешивается. Проработка механизмов поведения, вложенных в нее в детстве, конечно, от нас скрыта, но она идет, и идет очень живо – это заметно еще в предыдущем эпизоде, когда Лили и Снейп спорят. Да, Лили все еще предпочитает что-то проигнорировать, а где-то недоговорить, но никогда прежде – ни в одном эпизоде до того – мы не видели в ее поведении ни намека на формулу «Если ты считаешь, что это смешно». Эта формула действий, сформированная пока не до конца – нечто совершенно иное, чем просто уйти от абьюзивного экспоната, презрительно глянув в его сторону напоследок.

Соответственно, есть подозрение, что в сцене у Озера Лили тоже действует не так, как реагировала всегда, когда выясняли отношения Мародеры и Снейп. Анна и Екатерина называют ее подключение к конфликту ошибкой, спровоцировавшей дальнейшее усиление конфликта – я же прибавлю к тому следующее: на мой взгляд, и ошибка, и последовавшее усиление конфликта имеются лишь потому, что Лили ведет себя нехарактерно. Она не уводит Снейпа («Северус, пойдем поищем другое купе»), она не делает вид, что ничего не замечает, она не молчит (в купе-то в ходе первой встречи всех молодых и пылких Лили молчала ажно 9 реплик подряд – а, когда открыла рот, выдала лишь: «Ой фффсе, давай уйдем») – она именно что защищает друга. То есть занимает в данном конфликте одну из участвующих в нем сторон, включается.

Ситуация и действия ее участников откровенно похожи на выходящие за все обычные рамки. А когда ситуация и действия ее участников выходят за обычные рамки? Когда кто-то из участников рвет привычные шаблоны поведения, в результате чего в головах у остальных участников происходит короткое замыкание. А кто из участников скорее всего порвал шаблоны в данном эпизоде? Явно не Люпин.

Впрочем, даже если это все не так, и Лили включалась в разборки и прежде – ай-яй-яй, какая ужасная девочка, защищает друга. Фу такой быть.

«– Что, Эванс? – сказал Джеймс. Самый тембр его голоса вдруг изменился – он стал более глубоким и мелодичным, более взрослым.
– Оставьте его в покое, – повторила Лили. Она смотрела на Джеймса с откровенной неприязнью. – Что он вам сделал?
– Ну, – сказал Джеймс с видом человека, серьезно обдумывающего заданный ему вопрос, – пожалуй, все дело в самом факте его существования, если ты понимаешь, о чем я...
Многие зрители, включая Сириуса и Хвоста, засмеялись, но Люпин, до сих пор притворяющийся, что читает, даже не улыбнулся. Не появилось улыбки и на лице Лили.
– Считаешь себя остроумным, – холодно сказала она. – А на самом деле ты просто хвастун и задира, Поттер. Оставь его в покое, ясно?
– Оставлю, если ты согласишься погулять со мной, Эванс, – быстро откликнулся Джеймс. – Давай... пойдем со мной на прогулку, и я больше никогда в жизни не направлю на Нюнчика свою волшебную палочку.
Тем временем Чары помех, наложенные на Снейпа, слабели. Медленно, дюйм за дюймом, он подползал к своей палочке, отплевываясь от мыльной пены, но Джеймс этого не видел.
– Я не согласилась бы на это, даже если бы у меня был выбор между тобой и гигантским кальмаром, – сказала Лили.
– Не повезло, Сохатый! – весело сказал Сириус и снова повернулся к Снейпу. – Стой!»
Знаете, я вот даже не буду жирно подчеркивать все те многочисленные ремарки, которые оставила Роулинг, чтобы лишить читателей и доли сомнений по поводу того, как именно относится Лили к Джеймсу. Приписывать ей какое-либо иное отношение – просто проецировать на нее собственные фантазии о Поттере-старшем, не более того. Уж куда однозначней и четче – я не знаю.

Меж тем, гадская девочка Лили продолжает рвать шаблоны собственной механики: она ведет, пожалуй, наиболее продолжительный диалог с абьюзером из всех, которые имеются в нашем распоряжении, причем ведет его абсолютно прямолинейно, не виляя, чтобы так или иначе остаться в отношениях со всеми участниками конфликта (обратный отыгрыш сцены с сучком и Петуньей в чистом виде), но придерживаясь одной единственной стороны – стороны Снейпа.

«Сириус, Джеймс и Хвост чуть не захлебнулись от хохота. В уголках губ у Лили что-то дрогнуло, и Гарри на мгновение показалось, что выражение ярости на ее лице вот-вот сменится улыбкой. Но она громко сказала:
– Опусти его!»
Вот это вообще поразительно: Лили, не позволяя себе даже хихикнуть, в ярости продолжает приказывать Джеймсу окститься… а задетые за живое части читателей продолжают тыкать в нее пальцем: отвратительная девчонка, она с этим Поттером заодно, она почти заржала вместе с ним!!1

Я, конечно, извиняюсь, но заглянем в Википедию: «Смех – одна из реакций человека на юмор или щекотку, проявления которой включают в себя специфические звуки и непроизвольные движения мышц лица и дыхательного аппарата. В некоторых случаях смех может быть реакцией на нервное напряжение». Непроизвольные. движения. мышц.

Непроизвольные.
«Непроизвольное – то, что совершается независимо от сознания, воли, разума» (там же).

Как нервный тик, например, или пинок доктора в промежность, когда этот самый доктор ударил вам молоточком по коленке (и сделал это, крайне непредусмотрительно раскорячившись прямо перед вами). Не, я, конечно, понимаю, что, если бы Лили ударили молоточком по коленке, и она непроизвольно пнула бы нанесшего удар, часть людей обвинила бы ее в том, что она садистка, просто потому, что все дело в самом факте ее существования, но все же.

Если подрагивание уголков губ Лили в данной сцене и свидетельствует о том, что она чуть не хихикнула\засмеялась, то это подрагивание, равно как и возможный хихик\смех – непроизвольно. То есть происходило без ее воли. А вот то, что произошло по ее воле – подавление этого самого хихика\смеха и яростно-громкое: «Отпусти его!» Потому что Снейп – ее друг. И единственное, что Лили демонстрирует в этом эпизоде – заботу о нем и защиту его, но никак не лицемерие и насмешку.

Это если подрагивание уголков губ Лили в данной сцене свидетельствовало о том, что она чуть не хихикнула\засмеялась. А то ведь оно могло свидетельствовать еще о том, что Лили больно, неприятно, противно, стыдно, она удивилась, смутилась, сильно нервничает, ибо находится в эпицентре разрыва шаблона собственного поведения (у некоторых, например, в такие моменты руки трясутся, а кто-то глупо прыскает на каждую реплику), а тут такое – и еще много о чем ином. А может и не свидетельствовать, конечно.

«– Пожалуйста, – сказал Джеймс и взмахнул палочкой. Снейп шлепнулся на землю, точно груда тряпья. Выпутавшись из подола мантии, он быстро вскочил на ноги с палочкой наготове, но Сириус сказал: «Петрификус тоталус!» – и Снейп снова упал плашмя, как доска.
– Оставьте его в покое! – крикнула Лили. Она тоже выхватила палочку. Джеймс с Сириусом настороженно следили за ней».
А вот и окончательный разрыв шаблона. Прежняя Лили наверняка бы ограничилась чем-то вроде: «Это ты сделал? Это ты! Ты! Ты сделал ему больно!», – бросила бы укоризненный взгляд на Джеймса и Сириуса, а после этого убежала бы прочь. Впервые на нашей памяти Лили переходит за рамки «Обзываться нехорошо! Ты сделал ей больно! А расскажи про дементоров», переходит даже за рамки «Если ты считаешь, что это смешно…» и становится поистине неудобной девочкой. Такой, какой должна была бы быть с самого начала, если бы ее не стерли в детстве.

Ее границы оказались нарушены грубо и не один раз. Она не плачет, не бросается пустыми фразами. Она молча выхватывает палочку, озвучив свое требование, тем самым ясно давая понять, что будет, если ее требование вновь проигнорируют. Ай-яй, а ведь должна была… должна была продолжить умолять: «Ну, прекратите, ну, отпустите его, ну, не называйте меня уродкой…»

«– Послушай, Эванс, не заставляй меня с тобой сражаться, – серьезно сказал Джеймс.
– Тогда расколдуй его!
Джеймс тяжело вздохнул, повернулся к Снейпу и пробормотал контрзаклятие».
Вот Джеймс правила игры прекрасно понимает – либо ты не нарушаешь чужие границы, либо ты получаешь в нос, а потом не обижайся. Не хочешь в нос? Не нарушай границы.

Только тогда, когда Лили продемонстрировала серьезность намерений, Джеймс ее услышал. Более того, полагаю, только тогда, когда Лили продемонстрировала серьезность намерений, Джеймс стал относиться к ней гораздо, гораздо осознанней, не просто как к объекту для легкого флирта, повыделываться перед друзьями. Более того, полагаю, только тогда, когда Лили продемонстрировала серьезность намерений, и Джеймс ее услышал, Лили начала относиться к Джеймсу иначе. Потому что Снейп, для сравнения, не слышал ее практически никогда.

«– Ну вот, – сказал он, когда Снейп вновь с трудом поднялся на ноги, – тебе повезло, что Эванс оказалась поблизости, Нюниус...
– Мне не нужна помощь от паршивых грязнокровок!
Лили прищурилась.
– Прекрасно, – спокойно сказала она. – В следующий раз я не стану вмешиваться. Кстати, на твоем месте я бы постирала подштанники, Нюниус».
Удобная девочка на самом деле выросла и стала очень неудобной. Джеймс не раз и не два перешел черту – Джеймс оказался на прицеле. Снейп не раз и не два перешел черту (у него это получилось более растянуто во времени и пространстве, но механизм тот же) – Снейп пошел вон из ее жизни. Он, правда, об этом пока не подозревает (а чо? всегда было достаточно просто сказать: «Извини», – после очередного плевка в рот, повозмущается да забудет, ее сестра ее вообще уродкой обзывала – и ничего, а я чего?).

Девочка-предательница Лили, не смеявшаяся тогда, когда ржали все, защищавшая Снейпа до конца, всегда принимавшая его сторону, всегда остававшаяся с ним, без сомнения, «паршивую грязнокровку» только и заслужила. И как она еще смела обидеться? Хавала с 9 лет – и дальше обязана была хавать!

«– Извинись перед Эванс! – заорал Джеймс, угрожающе направив на Снейпа палочку.
– Я не хочу, чтобы ты заставлял его извиняться! – закричала Лили, обращаясь к Джеймсу. – Ты ничем не лучше его!
– Что? – взвизгнул Джеймс. – Да я никогда в жизни не называл тебя... сама знаешь кем!
– Ходить лохматым, как будто минуту назад свалился с метлы, выпендриваться с этим дурацким снитчем, шляться по коридорам и насылать заклятия на всех, кто тебе не нравится, только потому, что ты от природы... Непонятно, как твоя метла еще поднимает в воздух твою чугунную башку! Меня от тебя тошнит!
Она круто развернулась и быстро зашагала прочь.
– Эванс! – крикнул Джеймс ей вслед. – Погоди, Эванс!
Но она так и не обернулась».
Не, ну, раз пошла такая пьянка, раком встанут сразу все прилетает и Джеймсу (фу-фу-фу, как можно, он же ей нравится, она не должна была!..). Потому что именно Джеймс заварил всю эту кашу, в результате которой Снейп вырыгнул то, что вырыгнул, и Лили теперь придется расстаться с ним – кто знает, может, это расставание случилось бы не сейчас, не так? – конечно, подсознание Лили, которой очень, очень сейчас больно, в огромной претензии именно на Джеймса.

Это, кстати, тоже прежняя привычка найти оправдание «своему», привычка не позволять себе злиться на «своего» – не Джеймс ведь заставил Снейпа открыть рот и рыгнуть. Но Лили, несмотря на то, что бьет по Снейпу и собирается довести их отношения до разрыва, злиться на 100% на него все равно не в состоянии, она срывается именно на Джеймса. Эмпатия, штоб ее. «Он ведь страдает, он ведь жертва, над ним же все издеваются, он же мой друг», – и вот это вот все.

«– Прости меня.
– Отвяжись.
– Прости меня!
– Можешь не трудиться.
Это было ночью. Лили в халатике стояла, обхватив себя руками, перед портретом Полной Дамы у входа в башню Гриффиндора.
– Я пришла только потому, что Мэри сказала, будто ты грозишься проторчать здесь всю ночь…
– Да. Я бы так и сделал. Я вовсе не хотел обзывать тебя грязнокровкой, это у меня просто…
– Сорвалось с языка? – в голосе Лили не было жалости.
– Слишком поздно. Я много лет находила тебе оправдания. Никто из моих друзей не понимает, почему я вообще с тобой разговариваю. Ты и твои дружки – Пожиратели Смерти… Ага, ты этого даже не отрицаешь. Ты даже не отрицаешь, что сам собираешься стать таким же. Тебе не терпится присоединиться к Сам-Знаешь-Кому, да?
Он открыл было рот, но так ничего и не сказал.
– Я больше не могу закрывать глаза. Ты выбрал свою дорогу, я – свою.
– Нет… послушай, я не хотел…
– Обзывать меня грязнокровкой? Но ведь всех, кто родом из таких семей, ты именно так и зовешь, Северус. Почему же я должна быть исключением?
Он пытался что-то объяснить, но Лили бросила на него презрительный взгляд, повернулась и скрылась в проходе за портретом…»
Ей – простить? Это все началось с «Обзываться нехорошо!», продолжилось сучком по плечу Петуньи, потому что «она всего лишь» магл, и издевательствами Мальсибера над Мэри, которые есть «да ерунда это», а заканчивается «паршивой грязнокровкой», хотя обзываться по-прежнему нехорошо.

Ей – простить его? Чтобы что? Чтобы он ударил сучком по плечу ее? Чтобы он на пару с Мальсибером и Эйвери пошутил над ней, потому что «она всего лишь» «паршивая грязнокровка»? Что ей, этой ужасной, эгоистичной, лицемерной, использовавшей его девочке нужно было еще простить, чтобы наконец понять, что эти отношения – грязное дно болота?

«Я много лет находила тебе оправдания <…> Я больше не могу закрывать глаза», – эта ужасная, эгоистичная, лицемерная, использовавшая Снейпа девочка шесть (!!) лет пыталась оставаться со Снейпом, в каждом – каждом – таком эпизоде буквально переступая через себя. Что еще она должна была сделать для этих отношений?

Я всякий раз впадаю в глубокий шок, когда читаю от защитников бедняжки-Снейпа что-то вроде: «Лили его использовала, а сама все время хотела быть с этим Поттером, вот и нашла удобный повод слиться, а Поттер, меж тем, не меньший абьюзер, чем Снейп, чего это она с ним шуры-муры закрутила?!»

Мне всякий раз хочется спросить: вы серьезно? Да, Поттер не меньший абьюзер, чем Снейп. Да, вы правы, по-хорошему, ей не следовало бы крутить с ним шуры-муры. Но не кажется ли вам логичным, что, в таком случае, и со Снейпом тоже не следовало? Потому что он не меньший абьюзер, чем Поттер.

А, раз все мы сходимся на том, что и со Снейпом не следовало, при чем тут «Лили его использовала»? При чем тут «нашла удобный повод слиться»?

Святой Мерлин, это такое обесценивание переживаний девушки, которую только что облили помоями с ног до головы! И за что? За то, что вступилась? А как же все эти «я думал, мы друзья, лучшие друзья»? Разве лучший друг называет своего лучшего друга «паршивой грязнокровкой»? Как, черт побери, должен чувствовать себя человек, лучший друг которого назвал его «паршивой грязнокровкой»? Человек, который шесть лет кряду закрывал глаза на очень многие вещи, часть из которых касалась непосредственно его? Который шесть лет кряду бесконечно терпел и прощал?

О, да, несомненно, Лили реагирует так, как реагирует, исключительно потому, что нашла наконец-то удобный повод слиться. Очевидно, так.

Самое поразительное для меня – мне кажется, даже Снейп не расценивает их с Лили прощание так, как расценивают люди, его защищающие. Даже Снейп понимает, что к чему, и к Лили претензий не имеет.

Ну, а Лили от меня – бурные и продолжительные аплодисменты, переходящие в овации и глубокие поклоны в пол. Инициация наконец завершена успешно. С этого момента Лили – по-настоящему, всецело и бесповоротно неудобная девочка. Молодец.

«– Он ведь никогда не упускал возможности пальнуть в Джеймса каким-нибудь заклятием – ты же не стал бы требовать от своего отца, чтобы он безропотно это сносил!
– И мама спокойно мирилась с этим?
– Честно говоря, она не слишком много знала, – пояснил Сириус. – Сам понимаешь, Джеймс не приглашал Снейпа на свидания вместе с ней и не насылал на него заклятий прямо у нее на глазах...»
Кто внимательно читает комментарии под постами, тот уже в курсе, в чем я вижу основное отличие Джеймса от Снейпа в отношениях с Лили. Там, где второй игнорирует чувства, взгляды и потребности своего «лучшего друга» по принципу «повозмущается да забудет», второй их чутко улавливает и четко им следует.

Вот сказала Лили Джеймсу что-нибудь вроде: «Хватит нападать на людей», – и Джеймс «бросил задирать людей ни с того ни с сего».

Вот сказала Лили Джеймсу: «И не задирай Снейпа при мне, я не хочу это наблюдать. И вообще лучше избегай его задирать. Ну, ладно, защищаться можешь», – и Джеймс реально пытался выполнять ее требования (подозреваю, не без косяков, но все же).

А знаете, почему? Потому что Лили оказалась ему дороже, чем собственные абьюзерские замашки. Ну, и еще потому, что Лили начала их отношения с демонстрации готовности пальнуть в него чем-нибудь побольнее, ежели чего будет не так, как ей хочется, бгг.

· На заметку каждому, кто в предыдущем эпизоде подумал в сторону «нашла удобный повод слиться»: «На седьмом курсе она стала гулять с ним» (Люпин).

На седьмом. На седьмом курсе. Год – это как-то многовато ждать для человека, который только и делал, что искал удобный повод слиться, вы не находите?

Нет, Лили «стала гулять» с Джеймсом именно потому, что Джеймс ювелирно воспользовался как временем, так и предоставленным ему шансом, и действительно стал меняться, показывая, что границы Лили для него – важны.

· На заметку каждому, кто слегка вскипел от «И не задирай Снейпа при мне, я не хочу это наблюдать»: да-да-да, отвратительной девочки Лили теперь глубоко наплевать на чувства и жизнь человека, которому было глубоко наплевать на нее, вот беда-то. И все, что она хочет – это не видеть ни Снейпа, ни издевательств над ним (чертова эмпатия – все ж бывший друг).

Почему я ставлю на то, что условие Лили было выдвинуто именно в такой формулировке? Потому что Джеймс очевидным образом продолжал насылать заклятья на Снейпа – и вряд ли он бы рискнул делать это, если бы Лили поставила иные условия. Он и правда ее уважает, и он правда боится ее потерять, и он в самом деле потерял бы ее, если бы условия нарушил (напоминаю: с 5 курса Лили становится воистину неудобной, любящей себя девушкой – причем делает это на глазах Джеймса, который отлично знает, сколько лет дружбы со Снейпом Лили перечеркнула за пару секунд).

Кстати, забавно: «Честно говоря, она не слишком много знала», – говорит Сириус. Это Лили-то? А есть хоть в одном эпизоде что-то такое, о чем Лили не знает или не догадывается?

Отвечу: нет. Зато есть куча всего, насчет чего Лили предпочитает делать вид, что она этого не знает. Короче, Сириус попадается в уже известную нам ловушку. Разница лишь в том, что, на мой взгляд, после сцены у Озера Лили минусы своей механики оборачивает в плюсы и действует по ним уже сознательно.

«– Лили Эванс. Очень способная. И такая живая, веселая, знаешь ли. Прелестная девочка. Помню, я ей все говорил, что ей бы лучше было учиться на моем факультете. Она еще каждый раз так дерзко мне отвечала...»
Фу быть живой, фу быть веселой, фу быть дерзкой со старшими. Особенно с теми, которые, прекрасно зная, что творится «на моем факультете», влажно мечтают о том, чтобы эта живая и веселая оказалась там же.

«О, она в свое время тоже получила такое письмо и исчезла, уехала в эту школу и каждое лето на каникулы приезжала домой, и ее карманы были полны лягушачьей икры...»
Воля ваша, а я сильно не уверена, что карманы Лили были полны исключительно лягушачьей икры – скорее уж, Петунья запомнила самое странное\гаденькое, или мозг Петуньи еще о ту пору сконцентрировался на самом странном\гаденьком, дабы использовать это в качестве очередного доказательства чудовищности Лили.

Ну, правда, зачем ребенку тащить домой лягушачью икру? Вот шоколадных лягушек, волшебные тянучки, сливочные помадки – это пожалуйста. Полагаю, затем еще, чтобы угостить старшую сестру. Это после того-то, как, я напомню, Петунья несколько раз обозвала ее уродкой. Ужасная девочка Лили.

«Дорогой Бродяга! <…> Мы так жалели, что ты не смог появиться, но, конечно, Орден прежде всего, да к тому же Гарри еще не настолько вырос, чтобы понять, что это его день рождения».
А вот это – вообще эпистолярный сборник мерзостей от первого лица, понятное дело. Отвратительная уже-не-девочка Лили пишет не менее отвратительному Сири, выражая сожаление о том, что встреча не состоялась, при этом уходит на привычный вираж проявления эмпатии и тут же находит Сириусу оправдания, а заодно и показывает, что понимает сложившуюся приоритетность. Верх эгоизма.

«Джеймса начинает немного расстраивать необходимость сидеть здесь, будто взаперти, он старается не показывать этого, но я же вижу. А тут еще Дамблдор никак не вернет его мантию-невидимку, и это лишает Джеймса возможности совершать хотя бы небольшие вылазки. Если ты сможешь нас навестить, это его очень обрадует».
Чертовски эгоистичная уже-не-девочка Лили демонстрирует высший пилотаж понимания и заботы о собственном муже (а заодно и подкидывает нам лишнее подтверждение своей исключительной прозорливости: «…но я же вижу»).

«В прошлые выходные к нам заезжал Хвостик, по-моему, он чем-то подавлен, хотя, вероятно, все дело в новости насчет Маккиннонов. Я, услышав ее, целый вечер проплакала».
Преступно эгоистичная уже-не-девочка Лили весь вечер оплакивает Маккиннонов – а это мало, надо было оплакивать их несколько вечеров! или, с другой стороны, чего она там оплакивает, у нее ребенок малолетний, некогда нюни распускать!!

Заметьте: Хвостик.

И вспомните: «…но я же вижу».

А теперь ответьте: что, неужели Лили, ради такого дела порвавшая сперва со Снейпом, затем и с Петуньей (уж с какой бы стороны разрыв ни начался – разница небольшая, Лили закрыла эту страницу полностью или почти полностью и совершенно не жалеет и не хочет открывать ее обратно – вспомните ее пассаж про разбитую вазу), отбривавшая Джеймса аж до тех пор, пока он не начал походить на человека (и отбривавшая бы дальше, если б не начал), не замечала в Петтигрю ничего… м… крысиного?

И тем не менее – Хвостик. Сколько любви, сколько принятия сквозит в этом… Вероятно, Лили по обыкновению (механика-то далеко сидит, ее вот так просто фиг выкорчуешь) что-то такое чувствует (например: ой, что-то не то… а, наверное, это из-за Маккиннонов), но не верит себе. Он же старше, бедный-несчастный друг. И Джеймс ему доверяет.

В этом – не только косяки старой механики, не только любовь и принятие к индивидууму в целом, но и огромное уважение к собственному мужу. Потому что Питер – в первую очередь его друг. Именно поэтому в первую очередь он для Лили – Хвостик.

«Батильда забегает к нам почти каждый день. Она очаровательная старушка, рассказывает о Дамблдоре совершенно поразительные вещи, не уверена, что он был бы доволен, узнав об этом!»
Не, ну вы только гляньте на эту грязную эгоистку! И Батильду заочно обласкала, и о чувствах Дамблдора подумала…

«Он распахнул дверь, одним движением волшебной палочки отодвинув в сторону стул и наспех наваленные коробки…
Она стояла посередине комнаты, держа ребенка на руках. Увидев его, она опустила малыша в кроватку и заслонила собой, раскинув руки, как будто это могло помочь, как будто она надеялась, что, если ребенка не будет видно, ее выберут вместо него…
– Только не Гарри, пожалуйста, не надо!
– Отойди прочь, глупая девчонка… Прочь…
– Пожалуйста, только не Гарри… Убейте лучше меня, меня…
– В последний раз предупреждаю…
– Пожалуйста, только не Гарри, пощадите… Только не Гарри! Только не Гарри! Пожалуйста, я сделаю все, что угодно…
– Отойди… Отойди, девчонка…
Он мог бы просто отшвырнуть ее с дороги, однако счел благоразумным покончить со всей семейкой разом…»
Ну… нет, конечно, обесценить можно и это. Госспыдя, я читала работы вполне умных людей, которые умудрялись обесценивать даже подвиг Христа. Человек, который захочет обесценить, обесценит в любом случае и что угодно – начиная со страданий, которые испытывала Лили, когда «лучший друг» харкнул ей в лицо, продолжая выдумками про «она использовала Снейпа на Зельеварении, просто списывая у него, она сама ни в жизнь не была способна хорошо варить зелья» (ну, да, это ж надо быть семи пядей во лбу, чтобы четко следовать написанным инструкциям и тупо смешивать ингредиенты, куда ж Лили до этого высшего пилотажа, нам ведь рисуют ее исключительно тупой личностью) и заканчивая вот этим – подумаешь, подвиг, тоже мне, она всего лишь поступила, как поступила бы любая мать на ее месте.

Правда? Любая? Когда перед нею стоит разожравшийся Волан-де-Морт во всей своей мерзости, в самом расцвете сил и делает то, чего не делает никогда – трижды приказывает отойти в сторону, причем в третий раз – после второго, того, который был «Последний раз предупреждаю» – стоять на месте осталась бы абсолютно любая мать?

Я бы не была так в этом уверена.

Любопытная вещь – один из лучших персонажей в саге подвергается такому уровню обесценивания и выворачивания наизнанку, что, право слово, некоторые эпитеты, летящие в ее адрес, заслуживает, пожалуй, только Беллатриса. Которой в это же самое время летят многочисленные ми-ми-ми. Отдельные части мира сошли с ума, не иначе.

Это, конечно, все понятно, Лили неудобна, и тем бесит. Бесит потому, что имеет границы с детства и прокачивает их к подростковому возрасту, доводя до состояния, близкого к совершенству (учитывая, что делает она это сама, полагаю, к тому же, не сильно ориентируясь в крюках механизмов, на которых с детства болтается). Бесит тем, что живет так, как ей хочется, выбирает то и тех, что и кого ей хочется, имеет свое мнение, защищает себя и друзей и при этом, скотина, имеет чуть ли не все и совершенно не страдает. Это так непривычно для нас, выросших на всевозможной достоевщине, что аж сводит зубы.

Меж тем – вот он, человек во всей красоте своей и всем своем психологическом здоровье. Да, не без косяков и ошибок, вызванных элементарным отсутствием жизненного опыта и крайне быстро исправляемых. Да, не без сторон, которые могут не понравиться. Да, где-то излишне мягкая, где-то – напротив, жесткая. Двустандартная? Да как угодно. Если бы Лили была жива, ей было бы все равно. Она дружила со Снейпом шесть лет кряду, осуждаемая всеми, кому было не лень, я вас умоляю, вы действительно думаете, что, выбирая, как жить свою жизнь, она руководствовалась мнением чужих людей?

Штука с личными границами в следующем: они – для их обладателя. В нашем случае – не для Петуньи, не для Снейпа с его мнением, не для Джеймса с его мнением и даже не для читателей. Они – для Лили. Это ее обязанность – их устанавливать и их защищать. Если вам кажется допустимым, чтобы вас называли «паршивой грязнокровкой» – да ради Мерлина, это ваши границы, вопросов нет.

Лили показалось недопустимым. Это – и многое другое. И она – с этим и многим другим – как только научилась, сделала то, что и должно было сделать – отстояла свои границы. И вопросов к этому быть не должно. Разве только у людей типа Снейпа, который залез к ней на шею, а потом жутко удивился, что его с этой шеи сбросили, вполне логично восприняв сей акт, как нарушение уже его границ. Но, повторюсь, даже у него, мне кажется, вопросов нет.

Короче, не девочка, а тихий ужас. Право же, как было бы привычнее видеть на ее месте какую-нибудь страдающую психически нездоровую экспонатку достоевщины. Она была бы не в пример… м… удобнее.

Ах, эта чудная механика! (Часть 3, первая – тут, вторая – здесь)

Есть две коротенькие, но абсолютно жуткие сцены, которые очень точно характеризуют все, что происходило в семье Снейпов. А на основании этого всего и пользуясь знаниями, полученными из источника, ссылку на который дать могу и даю, но имя громко называть не хочу и не называю, уже можно легко и непринужденно рассказать, во что и почему вырос сам Снейп.

• Итак, сцена первая:
«– Как у тебя дома дела? – спросила Лили.
Он слегка нахмурился:
– Нормально.
– Они уже не ругаются?
– Еще как ругаются! – Снейп сорвал пригоршню листьев и стал раздирать их на кусочки, явно не замечая, что делает. – Но осталось совсем недолго, и я уеду.
– Твой отец не любит волшебство?
– Он ничего особенно не любит, – отозвался Снейп».

Вдумайтесь в эти слова: «Он ничего особенно не любит», – говорит 9-летний мальчик об отце, с которым прожил всю свою маленькую жизнь. Это – максимально подробное описание, какое только может дать столь скрытный, настороженный, закомплексованный, гордый мальчик, как Снейп, которому явно неуютно в этом разговоре, и, как всегда, оно чрезвычайно емко отражает всю суть.

Если Снейп говорит, что Тобиас «ничего особенно не любит», это значит, что Тобиас все время чем-то недоволен. У меня в голове сразу всплывает образ такого небритого, лысеющего, худого, но опухшего, обрюзгшего мужичка-рабочего какой-нибудь фабрики, потного, в заляпанной маслом и сажей некогда белой майке, в сползающих с живота коричневых грязных брюках, с вечным перегаром, бутылкой пива и категорически недовольным выражением лица, который приходит домой с работы каждый чертов вечер и каждый чертов вечер начинает обливать презрением и хаять своих коллег, руководство фабрики, соседей, правительство, евреев, газетчиков, уборщиков улиц, а, когда все эти темы заканчиваются – жену за то, что на ужин подала не то и не так, а далее – сына.

При этом, само собой, мы, все такие обрюзгшие, потные и полупьяные, мним себя центром мира, бессовестно обманутым правительством, руководством фабрики, евреями, коллегами и, естественно, волшебниками, и лишь потому – исключительно по этой причине – влачащим жалкое существование в убитой хибаре в каком-то Паучьем тупике (выросший Снейп, кстати, тоже то и дело находит целый список виновников всех своих неудач, начиная с Джеймса Поттера, частенько исключая из списка, собственно, себя).

При этом, само собой, мы, все такие обрюзгшие, потные и полупьяные, мним себя существом, по характеру, внешности, уму и силе превосходящим всех богов, начиная с Аполлона, а потому оказывающим великую честь несчастной, затравленной и во всех смыслах недостойной женщине вместе с ее отпрыском просто тем, что мы, Аполлон, остаемся рядом с ней и ее отпрыском (тут бы, женщине, конечно, задаться вопросом, чего ж этот Аполлон тусит-то с ней, такой недостойной, а не найдет себе какую-нибудь Афродиту? шо, неужели потому, что Афродиту не потянет? ой, получается, не такой уж он и Аполлон, верно?).

В связи с чем и женщине, и ее отпрыску не мешало бы помнить об этом каждую секунду своей непутевой жизни и стараться компенсировать причиняемый Аполлону невосполнимый моральный ущерб всевозможными способами. Начиная, конечно, со служения. Если же компенсация в какой-то момент покажется Аполлону недостаточной или неправильной, он имеет полное право карать недостойных.

Вдумайтесь в эти слова: «Он ничего особенно не любит», – говорит Снейп, и это означает, что 9-летний мальчик прекрасно осознает, что Тобиас, помимо прочего, не любит ни Эйлин, ни его самого, Снейпа. Просто Снейп не может сказать это вслух и тем более признаться Лили. И сильно вряд ли Снейп пришел к такому выводу вот именно прям в 9 лет. А это в свою очередь означает, что мальчик с самого раннего детства живет с ужасающей мыслью: родной отец его не любит. Он, Снейп, ему нафиг не сдался.

То есть Снейп в этой семье не получал одного из двух главных ресурсов, которые обязан получить каждый ребенок от своих родителей, если оные родители хотят, чтобы он вырос здоровым – абсолютной родительской любви (и от папы, и от мамы – мамо-то себя не любит, как она может ребенка любить?).

А далее имеем следующее: а) дети идентифицируют себя через отношение к ним родителей (меня любят – я хороший; меня не любят – я плохой) + б) Тобиас не любит Снейпа, и Снейп об этом знает с раннего детства = в) Снейп с раннего детства считает себя плохим.

В скобках замечу: учитывая тот факт, что взрослый Снейп регулярно действует по принципу «Ах, вы думаете, что я плохой? Так я вам докажу, что я еще хуже!!», скорее всего, где-то там в подростковом возрасте случился сдвиг по фазе, молодецкий взбрык и бунт, после которого Тобиас сильно удивился, а Снейп впервые почувствовал, каково это – быть воплощением силы. Ну, понятно, что, поскольку схема сработала, и новый механизм закрепился, за увеличением этой силы Снейп впоследствии и пошел к… еще одному ничтожеству (зачеркнуто) абьюзеру, в придачу пытавшемуся сыграть в папочку для всех страждущих, чего удивительного?

В скобках замечу-2: Тобиас-то, конечно, «ничего особенно не любит». А сам Снейп? Вообще говоря, есть какие-то такие моменты (когда он не выигрывает в словесной дуэли и не унижает людей, я имею ввиду), когда он выглядит хоть чем-то довольным? Нет? Мамочки, и откуда ж это в нем? И откуда в нем это с детства проявляющееся презрение к окружающим («добавил он презрительно» – на Петунью; «Снейп презрительно фыркнул» – на Джеймса; и проч.)?

• Сцена вторая:
«Крючконосый мужчина кричал на съежившуюся женщину, а черноволосый мальчик плакал в углу».

Плевать Тобиасу на то, что его сын плачет от страха, боли и жалости, когда он орет на Эйлин. Но плевать и Эйлин на то, что ее сын плачет от страха, боли и жалости, когда Тобиас орет. Это как минимум.

Потому что наргл их всех разберет, чего именно Снейп плачет – может быть, за секунду до этого Тобиас его в данный угол и швырнул. После чего Эйлин не вцепилась ему в горло и не вырвала кадык голыми зубами (что следовало бы ей сделать, даже если Тобиас «просто» орал, а ее сын «просто» плакал), а, загнанная в ловушку и установками, полученными в детстве, и бесконечно поврежденным даже на биохимическом уровне в ходе жизни с абьюзером мозгом, только съежилась, не произнеся ни слова.

А, поскольку мы имеем все основания утверждать, что подобные сцены повторялись не раз и не два, и, с другой стороны, что Эйлин всякий раз вела себя в них одинаково и так и не ушла от Тобиаса, можем сделать вывод, что, что бы Тобиас ни делал по отношению к Снейпу (кричал, бил, унижал), Эйлин за сына не вступалась.

То есть Снейп в этой семье не получал второго из двух главных ресурсов, которые обязан получить каждый ребенок от своих родителей, если оные родители хотят, чтобы он вырос здоровым – абсолютной родительской защиты.

Человек, который не получает абсолютной родительской любви («Ты всегда самый лучший; ты всегда достаточный; я люблю тебя совершенно любым, ты можешь быть, каким угодно, и я буду тебя любить; для меня ты всегда будешь лучшим, потому что ты – мой ребенок»), а тем более – защиты («Ты – мой ребенок; я всегда за твоей спиной; я порву за тебя любого; никто не имеет права тебя обижать; каким бы ты ни был, что бы ты ни натворил – иди ко мне, я тебе помогу, я уничтожу весь мир за тебя, если это потребуется»):
а) во взрослом возрасте их просто тупо в себе не имеет, у него на этих внутренних полочках пусто, он себя не любит, у него нет границ, он не умеет их отстаивать;
б) вырастает адреналинозависимым, готовым принимать к себе абсолютно любое отношение.

Ну, а далее из всего этого и растут механизмы, на которых человек болтается до гробовой доски, если ему не повезет найти того, кто сможет ему помочь, и отыскать силы захотеть принять эту помощь.

Парадокс во всем этом зарыт в том, что, с одной стороны, Снейп во взрослом возрасте ведет себя, как абьюзер, полностью скопировав все основные абьюзерские механизмы, двигавшие его отцом, по отношению к женщинам, детям и выводящим его из себя людям, но, с другой стороны, Снейп, подобно его матери – жертва по отношению к своему отцу. Следовательно, он болтается на тех самых крюках, которые всю жизнь держали Эйлин рядом с Тобиасом.

И, подобно Эйлин, Снейп обладает очешуительным, зашкаливающим, невероятным, восхитительным объемом эмпатии (да-да, почему, вы думаете, абьюзеры с абьюзерами долго не живут, если вообще сходятся? а жрать каждый что, простите, будет, если и у одного, и у второго – эмпатии ни на грош? а при каком условии человек может до бесконечности жалеть, оправдывать, входить в положение, надеяться, вспоминать лучшее и вот это вот все, что в числе прочего держит жертву в орбите абьюзера? а на какие кнопки абьюзер и давит, не отпуская жертву от себя?). Оно и понятно, он ведь ее сын. Ген эмпатии, если угодно, понятно куда и в каком объеме передался. Что, должна признать, в абьюзерской карьере Снейпа создает довольно большие сложности.

(За)конченный абьюзер не способен на раскаяние. Снейп, попав под крыло Дамблдора и наконец-таки вскочив в среду, где насилие порицается, где насилие ради насилия категорически отвергается, где тщательно изыскиваются способы не применять насилие, если этого можно избежать, и где насилие не ставится во главу угла при достижении целей – то есть увидев (а также много раз получив по башке за бяку), что, оказывается, можно и по-другому жить свою жизнь – все-таки в конечном итоге раскаивается в выбранном Пожирательском пути.

(За)конченный абьюзер не способен признать собственные этические ошибки, а свои действия – аморальными, он вообще вряд ли способен признать, что он не прав (ну, если это не касается моментов типа «Я ошибался, поручая вам убивать Поттера, и ошибался, рекомендуя использовать против него пистолет; пойду-ка я сам убивать его и возьму базуку»). Снейп – способен и регулярно занимается этим во взрослом возрасте (не без взбрыков и жюююткого сопротивления).

(За)конченный абьюзер не способен сожалеть по поводу того, что его действия причиняют кому-то боль – что логично, ведь у него нет эмпатии, дарующей возможность встать на место другого и прочувствовать, каково ему. Снейп же периодически сожалеет, что перегнул палку. Правда, ввиду того, что он продолжает болтаться на абьюзерских крюках и потому имеет слаборазвитый уровень идентификации насилия, ему надо прям очень-очень перегнуть палку, чтобы понять, что он перегнул палку, а затем активно себя ругать за это. Чтобы вскоре повторить все вновь.

(За)конченный абьюзер не способен к саморефлексии (ведь для этого тоже нужна эмпатия; а ее нет). Снейп же рефлексирует постоянно, круглосуточно, днями и ночами, он все время оценивает себя и свои действия (а также других и их действия – и иногда тормозит даже Дамблдора, если виражи БИ последнего совсем уж выходят за рамки допустимого).

(За)конченный абьюзер не способен ни на любовь, ни на сострадание, в нем нет практически ничего, кроме ущемленного самолюбия, злобы, зависти и желания обладать. Снейп-подросток – прямо-таки средоточие последних четырех. А вот взрослый Снейп, кроме них, имеет в себе еще и любовь, и сострадание в достатке. Опять же, спасибо природной эмпатии, Дамблдору и благоприятной среде других людей вокруг него, отобранных под стать самому Дамблдору.

Право же, так посмотришь – и кажется, что уж лучше Снейпу не обладать таким уровнем эмпатии. Фигни бы творил не меньше, зато самобичеванием бы не занимался. А то получается, почти как в песне: «Я кричу – и плачу, и-стерю – и плачу, о-скорбляю – плачу, плачу и вас бью».

Впрочем, справедливости ради, должна отметить, что в жертвенной карьере Снейпа эмпатия создает сложности еще больше.

Пробежимся же кратенько по тому, на какие крюки подвесили Снейпа оба родителя в результате своего взаимодействия меж собой и со Снейпом (разом или поодиночке) – и закончим портрет.