Krystal писал(а): 29 янв 2019 23:47
Я миллион один раз объясняла разницу между уничтожением системы мироздания и убийством. Если уж вы собственную-то священную книгу не можете прочесть, не коверкая и не выворачивая на свой лад. (и даже потоп "не считается", как мило). Я за уничтожение системы, а вы только что расписались в призывах убить меня лично
Убить? Я предложила уничтожение мира начать с уничтожения тех, кто хочет уничтожить мир. Соответственно, под уничтожением я понимала то же самое, что и Вы. Вот Вы сами и признались, что понимаете под уничтожением именно убийство. Человек, между прочим, тоже "система". Так вот, я предлагаю уничтожить тех, кто хочет уничтожит мир, в том же самом смысле, в каком они хотят уничтожить мир. По-моему, это справедливо - чтобы человек сам первым получил то, что готовит другим.
После этого разговор с вами тем более короток. И кроме того, мне казалось, что это что-то уголовно наказуемое?.. (ну типа публичные призывы к убийству конкретного человека и т.п.) Впрочем, один фиг.
А Вы попробуйте пожаловаться на мои слова - не в милицию, а хоть модераторам. Только приведите точную цитату своих слов и моих. Любой непредвзятый человек увидит, что я предложила сделать с желающими уничтожить мир ровно то же самое, что Вы предложили сделать со всем миром.
Однажды вы обломаетесь, Альми, думая, что все решает количество
Нет, я не думаю, что количество решает ВСЁ. Всё решает то, на чьей стороне правда - а правда в данном случае на моей стороне, в этом я убеждена. Но предложения как таковые оглашаются не просто так - они выносятся на чьё-то решение. А решение, касающееся всего мира, должно приниматься большинством жителей этого мира - иной вариант означает, что на мнение людей просто наплевали и навязали свой вариант грубой силой. Именно это Вам и нравится - очередной юберменш типа Волдеморта и "повинуйся, дрожащая тварь!". Только знаете - обойдётесь.
однажды из всех-всех жертв найдется тот, кто и в одиночку сможет поставить всё по местам, и вручить вам то, чего вы заслужили сполна
Жертв? Бранд - палач, а не жертва. Просто кое-кто из его товарищей по общему палаческому делу передумал - и решил выступить палачом уже по отношению к нему самому. Вот в чём смысл истории с Фионой. Не случайно она его бывшая союзница.
Лучше бы их не было
Лучше бы вас не было и таких, как вы
Ну вот, собственно, что и требовалось доказать. Это Вы заявляете собеседникам, что их не должно быть - а когда Вам отвечают тем же, начинаете кричать, что Вам угрожают. Очень недостойное поведение.
Концлагеря - как раз отражения "башен", которые строят такие, как вы
Да неужели? Это Вы здесь вслух мечтали о расплате со всеми, кого ненавидите - от топающих соседей, которых Вы желали как раз сгноить в концлагере, до неких абстрактных "агрессоров". А я не мечтала ни о чём подобном. Концлагеря и строят для расправы с теми, кого ненавидят.
Я знаю, чего никогда не будет в идеальном мире
И я знаю. Вашей удушливой злобы.
Поэтому вы и воете волком, потому что не можете без этого жить
Без чего? Без насилия? Я и так без него живу - и не будь его вообще, была бы куда счастливее, чем теперь. Но я, в отличие от Вас, знаю, что именно его порождает. Порождают гордыня и наглость - когда человек считает, что ему "можно", потому что он выше жертв. Порождают злоба и ненависть - когда человек считает что ему "можно", потому что его обидели и он желает отплатить сторицей. И порождает необходимость - когда человеку приходится останавливать считающих, что им "можно". Вот третий случай я для себя теоретически могу представить. А Вы сочувствуете именно первому (Волдеморт) и второму (некие абстрактные жертвы, которых Вы постоянно упоминаете). Так что созданный Вами мир будет миром насилия, без вариантов.
О, Вам ещё осталось написать, что я Вас пытаю
При чем тут я и вы? Подождите-ка... так это вы СЕБЕ приписали смелость кого-то остановить?
Тем более способного уничтожить мир?
Ну Вы же мне приписали какие-то "башни ", не имеющие ко мне отношения, не так ли? А что касается меня - ну, окажись я в соответствующей ситуации, "я бы по крайней мере попробовала", как сказал Макмерфи в "Пролетая над гнездом кукушки".
Альми, да вас тогда и вовсе не увидят, потому что вы под стол забьетесь.
Кристал, у меня в этом мире есть небольшая горсточка дорогих мне людей - я не хочу, чтобы они умирали. И ещё кое-что, дорогое мне - книги, например, или "клейкие зелёные листочки", как Иван Карамазов говорил. Я не храбрый человек - но я очень хотела бы всё это защитить. И я думаю, что это желание сильнее страха. Кроме того, я, в отличие от Вас, не преклоняюсь перед всякими могущественными мразями - я испытываю к ним отвращение. И мне просто противно будет их бояться - как Невиллу, дрожавшему перед злым учителем, противно было бояться Вашего обожаемого Волдеморта.
Это вам не на форуме на меня гнать
Кристал, да никто на Вас не гонит. Сами Вы себе злобный Буратино, сами старательно вызываете у людей соответствующую реакцию. Нечего на меня сваливать собственные ошибки.
и пытаться оскорбить те идеалы, до которых вы со всеми своими убогими усилиями даже взглядом не достанете.
О, я поняла, кого мне напоминает Ваша манера выражаться! Честертон, "Око Аполлона" - Калон, "пророк Солнца". Цитата длинная - но она того стоит:
Отец Браун взглянул на нее и, не отводя от нее глаз, обратился не к ней.
— Пророк, — сказал он, по–видимому, Калону, — я бы хотел, чтобы вы поподробнее рассказали мне о своей вере.
— С превеликой гордостью, — отвечал Калон, склоняя увенчанную голову. — Но я не совсем вас понимаю…
— Дело вот в чем, — простодушно и застенчиво начал священник. — Нас учат, что, если у кого–нибудь плохие, совсем плохие принципы, он в этом и сам виноват. Но все же мы меньше спросим с того, кто замутнил совесть софизмами. Считаете ли вы, что убивать нельзя?
— Это обвинение? — очень спокойно спросил Калон.
— Нет, — мягко ответил Браун, — это защита.
Все удивленно молчали. Жрец Аполлона поднялся медленно, как само солнце. Он заполнил комнату светом и силой, и казалось, что точно так же он заполнил бы Солсбери–Плейн. Всю комнату украсили белые складки его одежд, рука величаво простерлась вдаль, и маленький священник в старой сутане стал нелепым и неуместным, словно черная, круглая клякса на белом мраморе Эллады.
— Мы встретились, Кайафа ! — сказал пророк. — Кроме вашей церкви и моей, нет ничего на свете. Я поклоняюсь солнцу, вы — мраку. Вы служите умирающему, я — живому богу. Вы подозреваете меня, выслеживаете, как и велит вам ваша вера. Все вы — ищейки и сыщики, злые соглядатаи, стремящиеся пыткой или подлостью вырвать у нас покаяние. Вы обвините человека в преступности, я обвиню его в невинности. Вы обвините его в грехе, я — в добродетели. Еще одно я скажу вам, читатель черных книг, прежде чем опровергнуть пустые, мерзкие домыслы. И в малой мере не понять вам, как безразличен мне ваш приговор. То, что вы зовете бедой и казнью, для меня — как чудище из детской сказки для взрослого человека. Мне так безразлично марево этой жизни, что я сам себя обвиню. Против меня есть одно свидетельство, и я назову его. Женщина, умершая сейчас, была мне подругой и возлюбленной — не по закону ваших игрушечных молелен, а по закону, который так чист и строг, что вам его не понять. Мы пребывали с ней в ином, не вашем мире, в сияющих чертогах, пока вы шныряли по тесным, запутанным проулкам. Я знаю, стражи порядка — и обычные, и церковные — считают, что нет любви без ненависти. Вот вам первый повод для обвинения. Но есть и второй, посерьезнее, и я не скрою его от вас. Полина не только любила меня, — сегодня утром, перед смертью, она за этим самым столом завещала моей церкви полмиллиона. Ну, где же оковы? Вам не понять, что мне безразличны ваши нелепые кары. В тюрьме я буду ждать, как на станции, скорого поезда к ней. Виселица доставит меня еще скорее.
Он говорил с ораторской властностью, Фламбо и Джоан в немом восхищении глядели на него. Лицо отца Брауна выражало только глубокую печаль; он смотрел в пол, и лоб его прорезала морщина. Пророк, легко опершись о доску стола, завершал свою речь:
— Я изложил свое дело коротко, больше сказать нечего. Еще меньше слов понадобится мне, чтобы опровергнуть обвинение. Правда проста: убить я не мог. Полина Стэси упала с этого этажа в пять минут первого. Человек сто подтвердят под присягой, что я стоял на своем балконе с двенадцати, ровно четверть часа. Я всегда совершаю в это время молитву на глазах у всего света. Мой клерк, простой и честный человек, никак со мной не связанный, скажет, что сидел в приемной все утро, и никто от меня не выходил. Он скажет, что я пришел без четверти двенадцать, когда о несчастье никто еще не думал, и не уходил с тех пор из конторы. Такого полного алиби ни у кого не было: показания в мою пользу даст весь Вестминстер. Как видите, оков не нужно. Дело закончено.
Но под конец я скажу вам все, что вы хотите выведать, и разгоню последние клочья нелепейшего подозрения. Мне кажется, я знаю, как умерла моя несчастная подруга. Воля ваша, вините в том меня, или мое учение, или мою веру. Но обвинить меня в суде нельзя. Все, прикоснувшиеся к высшим истинам, знают, что люди, достигшие высоких степеней посвящения, обретали иногда дар левитации, умели держаться в воздухе. Это лишь часть той победы над материей, на которой зиждется наша сокровенная мудрость. Несчастная Полина была порывиста и горда. По правде говоря, она постигла тайны не так глубоко, как думала. Когда мы спускались в лифте, она часто мне говорила, что, если воля твоя сильна, ты слетишь вниз, как перышко. Я искренне верю, что, воспаривши духом, она дерзновенно понадеялась на чудо. Но воля или вера изменили ей, и низший закон, страшный закон материи, взял свое. Вот и все, господа. Это печально, а по–вашему — и самонадеянно, и дурно, но преступления здесь нет, и я тут ни при чем. В отчете для полиции лучше назвать это [Слово запрещено роскомнадзором]. Я же всегда назову это ошибкой подвижницы, стремившейся к большему знанию и к высшей, небесной жизни.
Фламбо впервые видел, что друг его побежден. Отец Браун сидел тихо и глядел в пол, страдальчески хмурясь, словно стыдился чего–то. Трудно было бороться с ощущением, которое так властно поддержали крылатые слова пророка: тот, кому положено подозревать людей, побежден гордым, чистым духом свободы и здоровья. Наконец священник сказал, моргая часто, как от боли:
— Ну что ж, если так, берите это завещание. Где же она, бедняжка, его оставила?
— На столе, у двери, — сказал Калон с той весомой простотой, которая сама по себе оправдывала его. — Она мне говорила, что напишет сегодня утром, да я и сам видел ее, когда поднимался на лифте к себе.
— Дверь была открыта? — спросил священник, глядя на уголок ковра.
— Да, — спокойно ответил Калон.
— Так ее и не закрыли… — сказал отец Браун, прилежно изучая ковер.
— Вот какая–то бумажка, — проговорила непонятным тоном мрачная Джоан Стэси. Она прошла к столу сестры и взяла листок голубой бумаги. Брезгливая ее улыбка совсем не подходила к случаю, и Фламбо нахмурился, взглянув на нее.
Пророк стоял в стороне с тем царственным безразличием, которое его всегда выручало. Бумагу взял Фламбо и стал ее читать, все больше удивляясь. Поначалу было написано, как надо, но после слов «отдаю и завещаю все, чем владею в день смерти» буквы внезапно сменялись царапинами, а подписи вообще не было. Фламбо в полном изумлении протянул это другу, тот посмотрел и молча передал служителю солнца.
Секунды не прошло, как жрец, взвихрив белые одежды, двумя прыжками подскочил к Джоан Стэси. Синие его глаза вылезли из орбит.
— Что это за шутки? — орал он. — Полина больше написала!
Страшно было слышать его новый, по–американски резкий говор. И величие, и велеречивость упали с него, как плащ.
— На столе ничего другого нет, — сказала Джоан и все с той же благосклонно–язвительной улыбкой прямо посмотрела на него.
Он разразился мерзкой, немыслимой бранью. Страшно и стыдно было видеть, как упала с него маска, словно отвалилось лицо.
— Эй, вы! — заорал он, отбранившись. — Может, я и мошенник, а вы — убийца! Вот вам и разгадка, без всяких этих левитаций! Девочка писала завещание… оставляла все мне… эта мерзавка вошла… вырвала перо… потащила ее к колодцу и столкнула! Да, без наручников не обойдемся!
— Как вы справедливо заметили, — с недобрым спокойствием произнесла мисс Джоан, — ваш клерк — человек честный и верит в присягу. Он скажет в любом суде, что я приводила в порядок бумаги за пять минут до смерти сестры и через пять минут после ее смерти. Мистер Фламбо тоже скажет, что застал меня там, у вас.
Все помолчали.
— Значит, Полина была одна! — воскликнул Фламбо. — Она покончила с собой!
— Она была одна, — сказал отец Браун, — но с собой не покончила.
— Как же она умерла? — нетерпеливо спросил Фламбо.
— Ее убили.
— Так она же была одна! — возразил сыщик.
— Ее убили, когда она была одна, — ответил священник.
Все глядели на него, но он сидел так же тихо, отрешенно, и круглое лицо его хмурилось, словно он горевал о ком–то или за кого–то стыдился. Голос его был ровен и печален.
Калон снова выругался.
— Нет, вы скажите, — крикнул он, — когда придут за этой кровожадной гадиной? Убила родную сестру, украла у меня полмиллиона…
— Ладно, ладно, пророк, — усмехнулся Фламбо, — чего там, этот мир — только марево…
Служитель солнечного бога попытался снова влезть на пьедестал.
— Не в деньгах дело! — возгласил он. — Конечно, на них я распространил бы учение по всему свету. Но главное — воля моей возлюбленной. Для нее это было святыней. Полина видела…
Отец Браун вскочил, кресло зашаталось. Он был страшно бледен, но весь светился надеждой, и глаза его сияли.
— Вот! — звонко воскликнул он. — С этого и начнем! Полина видела…
Высокий жрец суетливо, как сумасшедший, попятился перед маленьким священником.
— Что такое? — визгливо повторял он. — Да как вы смеете?
— Полина видела… — снова сказал священник, и глаза его засияли еще ярче. — Говорите… ради Бога скажите все! Самому гнусному преступнику, совращенному бесом, становится легче после исповеди. Покайтесь, я очень вас прошу! Как видела Полина?
— Пустите меня, черт вас дери! — орал Калон, словно связанный гигант. — Какое вам дело? Ищейка! Паук! Что вы меня путаете?
— Схватить его? — спросил Фламбо, кидаясь к выходу, ибо Калон широко распахнул дверь.
— Нет, пусть идет, — сказал отец Браун и вздохнул так глубоко, словно печаль его всколыхнула глубины Вселенной. — Пусть Каин идет, он — Божий.
Когда он уходил, все молчали, и быстрый разум Фламбо томился в недоумении. Мисс Джоан с превеликим спокойствием прибирала бумаги на своем столе.
— Отец, — сказал наконец Фламбо, — это долг мой, не только любопытство… Я должен узнать, если можно, кто совершил преступление.
— Какое? — спросил священник.
— То, которое сегодня случилось, — отвечал его порывистый друг.
— Сегодня случилось два преступления, — сказал отец Браун. — Они очень разные, и совершили их разные люди.
Мисс Джоан сложила бумаги, отодвинула их и стала запирать шкаф. Отец Браун продолжал, обращая на нее не больше внимания, чем она обращала на него.
— Оба преступника, — говорил он, — воспользовались одним и тем же свойством одного и того же человека, и боролись они за одни и те же деньги. Преступник покрупнее споткнулся о преступника помельче, и деньги получил тот.
— Не тяните вы, как на лекции, — взмолился Фламбо. — Скажите попросту.
— Я скажу совсем просто, — согласился его друг.
Мисс Джоан, деловито и невесело хмурясь, надела перед зеркальцем невеселую, деловитую шляпку, неторопливо взяла сумку и зонтик и вышла из комнаты.
— Правда очень проста, — сказал отец Браун. — Полина Стэси слепла.
— Слепла… — повторил Фламбо, медленно встал и распрямился во весь свой огромный рост.
— Это у них в роду, — продолжал отец Браун. — Сестра носила бы очки, но она ей не давала. У нее ведь такая философия, или такое суеверие… она считала, что слабость нужно преодолеть. Она не признавала, что туман сгущается, хотела разогнать его волей. От напряжения она слепла еще больше, но самое трудное было впереди. Этот несчастный пророк, или как его там, заставил ее глядеть на огненное солнце. Они это называли «вкушать Аполлона». О, Господи, если бы эти новые язычники просто подражали старым! Те хоть знали, что в чистом, беспримесном поклонении природе немало жестокого. Они знали, что око Аполлона может погубить и ослепить .
Священник помолчал, потом начал снова, тихо и даже с трудом:
— Не пойму, сознательно ли ослепил ее этот дьявол, но слепотой он воспользовался сознательно. Убил он ее так просто, что невозможно об этом подумать. Вы знаете, оба они спускались и поднимались на лифте сами; знаете вы и то, как тихо эти лифты скользят. Калон поднялся до ее этажа и увидел в открытую дверь, что она медленно, выводя буквы по памяти, пишет завещание. Он весело крикнул, что лифт ее ждет, и позвал, когда она допишет, к себе. А сам нажал кнопку, беззвучно поднялся выше и молился в полной безопасности, когда она, бедная, кончила писать, побежала в лифт, чтобы скорей попасть к возлюбленному, и ступила…
— Не надо! — крикнул Фламбо.
— За то, что он нажал кнопку, он получил бы полмиллиона, — продолжал низкорослый священник тем ровным голосом, которым он всегда говорил о страшных вещах.
Вот выделенные жирным места - в точности Ваша манера выражаться: "он так высок, что Вам его не понять ...", марево этого мира ...". А подчёркнутые - в точности про Вас.
Помельче смотрите , Альми, помельче, под ноги, а то ведь, часом, споткнетесь.
Никак не могу "смотреть помельче", уж извините - у меня, как и у отца Брауна, сильная близорукость
И споткнуться не боюсь: упаду - встану. И уж тем более не боюсь всего того, чем Вы пытаетесь пугать - невозможно всерьёз бояться того, к чему относишься с отвращением.
Елки... похоже, тут скоро кто-то начнет читать экзорцизмы по моему адресу 
Поаккуратнее, маска всё время отваливается.
