Рассказы и стихи Stell'ы... (лирика, дарк, трагедия)

[max max max]

Прочитал "В купе". Ох и сложную тему ты выбрала. Вернее - сложное время. Очень неожиданный выбор - я был поражен. Предполагаю, что это - что-то личное. Понравилось, как написано - живо и без воды, но немного смутило следующее: кто знает, какие эмоции испытала бабушка, когда юная героиня рассказа выкрикнула "Ура нашей Родине!" (опять отсыл к сложному времени).

[Stella-Z]

max max max, я люблю сложности. Как заметили мои предыдущие читатели, у меня все произведения разные. Знаешь, это из-за моего разностороннего характера... Я - текучая и изменчивая натура. И с каждым произведением люди все больше удивляются...
У меня есть одно такое произведение, оно с насилием, убийствами... Я даже не знаю, как отреагируют люди, если я такое тут опубликую. Хотя я люблю сий рассказ...

[max max max]

Ты просто размести перед рассказом предупреждение.

[Stella-Z]

Ну хорошо, сами напросились... Вечером выложу)

[Stella-Z]

Вот выкладываю вам "плохой" рассказ. Не обессудьте - сие - мое мнение.
Предупреждение: есть насилие, убийства, мат (замаскированный). Прошу вас не читать, если вы категорически против такого.

Смерть скинхеда

Homo homini lupus est.
Человек человеку- волк.

Он шёл домой в темноте и холоде. На улице моросил дождь и дул сильный ветер…
Он был обыкновенным парнем: невысоким, крепкий телом, постоянно курящим, всегда в джинсах и кожаной турецкой куртке, небритым, угрюмым, с неизменной сигаретой во рту и пивом в руке и набором всевозможных матершиных слов. И имя у него было самое обыкновенное – Саша. Ещё недавний «воробышек»-выпускник, он всё ещё жил с матерью в старой коммуналке на краю. Нашей Столицы. Отца у такого обыкновенного парня, по обыкновению, не было. Да и откуда? В наше время половина всех женщин – матери-одиночки, с 2мя-3мя детьми на руках. Мать у Сашки была среднестатистической русской бабой – полная, с мягкими податливыми руками, с мутноватыми, но добрыми глазами, вкусно готовящая, немного небрежная, с грязными и неровными ногтями. На её лице до сих пор виднелись прыщи. Вот и сегодня Сашка в сотый раз шёл домой с пьянки к своей обыкновенной матери.
Несколько раз в неделю его друзья – однокурсники и одновузники, соседи, просто знакомые, безработные парни, - собирались в соседнем дворе. Они глушили водку, курили сигареты; в особо удачный день зажимали.
Все они, по сути, были похожи – одинаково рождены в перестройке, носили одинаковую одежду, внешностью тоже мало чем отличались друг от друга. Одинаковы были повадки и характер. И даже запах изо рта у них у всех был одинаковый…
Особо преуспели Сашка и Ко в избиении подростков, иностранных студентов, лиц «кавказской национальности» - в общем, тех, кто им не нравился по лицам.
Называли таких людей, как Сашка, скинхедами. Таким простым английским словом, которое переводилось как «бритоголовый».
… Сашка подошёл к своему дому, быстро взбежал по лестнице и, открыв дверь, ввалил домой. Скинув с себя куртку и грязные ботинки, он крикнул матери:
- Мать, жрать есть?
- Да, сынок, иди садись.
И Сашка, зайдя на кухню, повалился на стул. Он схватил одной рукой хлеб, а другой ложку и начал хлебать суп. Он чавкал и шмыгал носом. Мать, всю жизнь мечтавшая вырастить сына воспитанным человеком, лишь вздохнула, ставя перед ним жаренную картошку.
- Ма, а где мясо?! – возмущённо спросил он.
- Закончилось. Ещё неделю не будет.
- Как? А что мне прикажешь есть? – прошипел Саша.
- Пойди, на работу устройся, заработай деньги, сходи на рынок и купи мясо. Потом приготовь его, как все нормальные люди. Вон Джамиль – и учится и работает на трёх работах. А ты дурака валяешь все дни напролёт! По подъездам и дворам таскаешься! Мог бы как и он уже машину себе купить! – в сердцах выпалила мать.
Сашка же перестал есть. Секунду посидел, встал и пошёл к двери, оделся и вышел из квартиры. «Скотина!» - подумал он. Такие люди, как Саша, готовы от злости даже мать родную убить. Сашка же поначалу в бешенстве и не подумал, куда идёт, а теперь увидел, что стоит у дверей Любы – хорошенькой девушки из соседнего дома.
За Любой «гонялось» полрайона. Завидная красавица – васильковые глаза, тонкие черты лица, русые волосы, точёная фигура с большим бюстом, широкими бёдрами и тонкой талией. Каждый парень в округе мечтал о ней.
Саша нажал на звонок. Через минуту дверь открылась. Радостное выражения лица красавицы приняло раздраженно-равнодушную окраску.
- Что тебе? – без приветствия сказала Люба.
- Просто пришёл к тебе. Теперь нельзя уже мне придти к подруге детства, - раздражительно оскаблился Александр.
- Тоже мне… Ты, как и многие, уже несколько лет клеишься ко мне. У тебя дело? – сказала Любо, кокетливо взмахнув ресницами.
«Да, хочу завалить тебя в постель» - ухмыльнулся про себя Саша, но вслух произнёс:
- Может, сходим куда-нибудь? У меня винт и экстази есть.
- Нашёл дурочку, - презрительно сказала Любаша, - во-первых, наркоту не употребляю; во-вторых, с такой швалью, как ты, не общаюсь.
Саша вспыхнул и прошептал, дыхнув на неё «букетом» запахов, состоящим из сигарет, водки и матерных слов:
- Чем же я тебя не устраиваю, а?
- Мне надоели такие свиньи, как ты! То ли дело экзотические мальчики-студенты?! – промолвила Люба, мечтательно прикрыв глаза, - Знаешь, они такие нежные, внимательные… Никогда грубого слова не скажут. Всегда с цветами и подарками.
Саша словно оцепенел: его Любка, его ЛЮБОВЬ – трахается с чёрными??? Эта тонкая русская красавица отдаёт себя черномазам??? Она стонет и выгибается под неграми и азиатами? С**а, мерзкая с**а.
- Милая Люба. Любочка-Любаша. Слушай меня внимательно: если-я-
тебя-увижу-с-чёрным-или-услышу-о-такой-связи-то-тебе-очень-очень-худо. Дорогая Люба! – медленно и зловеще сказал он.
Люба злобно прищурила свои голубые глаза, развернулась и исчезла за дверью своей квартиры.
Сашка чувствовал, как его бешено бьющееся сердце готово выскочить из грудной клетки. «Сволочь. Ненавижу. Ненавижу.» - неслось в голове.
День выдался дерьмовым, очень дерьмовым.
…
- Вставай. Вставай же! – теребила Сашу мать. – Опять опаздываешь в институт.
- Отстань, а?
- Тогда выметайся из дому! Мне лодырь не нужен! – закричала мать.
Встал. Оделся. Умылся. Поел. Вышел из дому. В тысячный раз так было и будет, наверно, ещё не одну тысячу раз.
Саша не хотел идти в институт. Что-что, а учится ему никогда не хотелось. Странно ещё, что его не турнули из его alma mater.
Работать. Чёрт. Работать – хоть деньги будут. Где? Мать работала в магазине. Рынок! Ну конечно же, рынок. Где ещё можно одновременно подзаработать денег и, если удастся, насолить кавказцам? Отлично.
Саша побрёл к ближайшему рынку. Маленький, шумный, с крикливыми бабками, торгующими семечками, жвачками и сигаретами; с толстыми продавщицами; с «хозяевами мира» - кавказцами; с карманниками и домушниками, тут же продающими нажитое; со своими бомжами и «инвалидами», якобы без рук без ног; с пьянчугами и сумасшедшими, бредущими между прилавками без дела; с маленькими китайцами, тайванцами и корейцами, торгующими нехитрой азиатской мелочью и ширпотрёбом; со странными типами, которые прятали в своих карманах десяток разновидностей [навоз соплохвоста]; с нищими музыкантами; шумными покупателями; с девчонками-школьницами, которые так и норовили стянуть с прилавка зазевавшейся продавщицы помаду или пудру… В общем, Саша стоял у дурацкого балагана, который (он чувствовал) был очень похож на те базары, существовавшие два, три, четыре века тому назад.
- Тёть, не подскажете, кому тут грузчики нужны? - подмигнул он продавщице, облокотившись на прилавок.
- Видишь, кафе бистро в метрах в тридцати отсюда? По левую сторону? – показала рукой тётка, - Хозяин – Давид Аванян. Ему вроде нужен был грузчик. Прошлый совсем уж спился. Зайди к Давиду.
Саша расслабленной походкой пошёл к кафе, даже не поблагодарив продавщицу. Зашёл и осмотрелся. «Ничего будет», - подумал он. Тёплое и уютное помещение, симпатичные официантки, вкусный запах. Саша подошёл к одной из девушек:
- Хозяин здесь?
- Да, здесь. Зачем он вам? – высокомерно спросила она.
- Нужен, - убеждённо сказал Саша, - проводи меня к нему.
- Я, пожалуй, позвоню ему, - с сомненьем в голосе сказала девушка.
Брюнетка набрала номер на радиотелефоне и через несколько секунд произнесла: «Давидчик? К тебе тут парень... сейчас спрошу...» Она повернулась к Саше:
- По какому делу?
- Насчёт работы грузчика.
Девушка презрительно скривила губки: «Давидчик... Он по поводу работы грузчиком... Да, да, конечно...»
- Проходите, - девушка кивнула на дверь, ведущую в подсобку.
Саша прошёл внутрь. Свернул налево и увидел две двери. Он попытался открыть одну из них, но она была плотно закрыта. Тогда он толкнул вторую дверь – та бесшумно отворилась.
- Здрастьте, - поздоровался Саша.
Сидевший за столом кавказец поднял голову. Саша бегло осмотрел комнату. Дешёвый стол, 2 шкафа, маленький диван, одно окно, пару стульев, маленький сейф в углу, на стене висела какая-то картины, изображавшая охоту. Обыкновенная подсобка, которую хозяин наверняка гордо называет «офисом».
- Имя, фамилия, возраст, - не поздоровавшись сказал кавказец.
- Александр Волков, 19 лет.
- Так. Работа – каждый день. Зарплату выдаю каждый вечер. Ставка – 150 рублей. Да-да, не устраивает – иди в другое место. Только скажу тебе –нигде не заплатят больше . Приходить сюда – к полпятому. Работаешь с утра час-два, зависит от пришедшей партии. Днём тоже приходишь к часам 12. Иногда бывает завоз. И вечером перед закрытием – вывозишь мусор и отходы, - часов в 9 в будни и 11 в выходные. Весь оставшийся день – свободен. Задумаешь уйти – пожалуйста. Но учти – обратно не возьму. Всё. Завтра приступаешь к работе.
- Понятно, - хмыкнул Саша. Он посмотрел на армянина: «Подлюка. И базар чистый, как ни странно. Психологию русских знает – привык к тому, чтобы о нас ноги вытирать: а мы ведь и не пикнем и никуда не денемся. Все они такие, сволочи... Ну, ничего, мы с вами, гадами, поквитаемся... и с тобой – Давидчик...»
Саша вышел из кабинета нового хозяина и прошёл мимо девушек-официанток….
…
Уже вечером Саша по привычке направился к тому дому, где собирается братва. Проходя мимо дома Любаши, он увидел, как она стояла и разговаривала с «чёрным». Кровь ударила в голову Сашки… Сердце бешено застучало, зрачки сузились, во рту появился вкус железа. Любка в это время, смеясь, поцеловала своего провожатого и, отойдя, помахала ему рукой. Потом она зашагала мягкой кошачьей походкой к своему подъезду. «Чёрный» сел в свою иномарку и укатил по старой гравийной дороге. Сашу передёрнуло… Он в три прыжка догнал Любу и схватил её за руку. Она резко развернулась:
- Ты, козёл, отпусти меня! – взвизгнула она. – Мне же больно!
- Ещё раз увижу тебя с ним – и тебе несдобровать! Предупреждаю в последний раз.
Любка гордо посмотрела на Александра взглядом «как-ты-смеешь-ещё-мне-указывать», выдернула локоть и, задрав свой носик, направилась к подъезду. Сашка же, поостыв немного, пошёл к своим друзьям.
Он шагал вдоль обыкновенных пятиэтажек, осматривая мостовую. Бетон и асфальт были все в трещинах. Повсюду валялись окурки, бутылки из-под пива, обёртки от съеденных чипсов и сухариков. Саша свернул со своей улице и, пройдя квартал, остановился у знакомого подъезда. На скамье сидело несколько парней.
- Привет, друган!!! – поприветствовал Сашку Лёвка, которого все называли Шпонтом.
Саша молча пожал всем руки и сел на трубу напротив скамьи.
- Прикиньте, вчера мы – я, Кнут и Шпонт, от***дили двух азеров. Они были все в крови и чёрт-те что х***рили на своем поганом языке, - ухмылялся Эдик-Атеист.
Совсем зелёный пацан Женя, пока ещё неиспорченный идеями расизма, раскрыв рот, слушал Атеиста. Он нерешительно передёрнул плечами и спросил у Шпонта:
- А вы не боитесь, что они вам отомстят?
- Ну конечно. Отомстят они! – с сарказмом заметил Шпонт, - Свои чёрные задницы побоятся оторвать от дивана и вытащить на улицу. А если и осмелеет и приведут своих на разборку, то живыми им не уйти. Мы им всем башки поотрываем, - он оскалился и показал всей публике свои серые зубы. Его глаза неистово блестели и выдавали ещё не прошедший после драки мандраж.
Рядом с молодой шайкой проковыляла старушка лет семидесяти. Она пробормотала себе под нос что-то о нахальной, ничегонеделающей срамной молодёжи. При этих словах Атеист громко заржал. Так, что банка с пивом, которую он держал в руках, расплескалась и пиво пролилось на своего обладателя. Атеист громко выругался.
- Ну а ты, Сашок, есть что на примете? – прищурился Академик, «в миру» Паша.
Саша решил пока ничего не сообщать о Любе – авось обойдётся. Однако, об Аваняне рассказал.
- Через пару деньков узнаешь, где у него хранятся деньги. Заодно и от***дим его и деньги приберём. Делёжка – как всегда, – ухмыльнулся Атеист, - Надеюсь, ты не такой тупица и не сказал ему свои настоящие координаты и фамилию?
Вся компания заржала, посчитав шутку «вожака» удачной. Никому не хотелось иметь дела с Атеистом по поводу его авторитета – все стремились угодить ему.
Проболтавшись часа два по дворам, по пути сломав три скамьи и дав тумаков маленьким пацанам, все разошлись, предварительно условившись, что через три дня изобьют армянина, а потом отпразднуют это дело на футбольном матче столичных команд-«гигантов».
Сашка поплёлся домой к вечно ноющей матери.
Было уже пол-одиннадцатого вечера, когда он отпёр дверь квартиры. В доме было тихо: похоже, мать уже легла спать.
С утра Саша встал с большим трудом. На улице как из ведра лил дождь. Саша был не в настроении – ему нужно было идти в такую погоду на работу.
Но всё же день прошёл незаметно. Потом ещё два… Настал вечер пятницы. Сашка зашёл на хату к Шпонту, у которого собралась братва. И девять подростков и студентов – настоящих отморозков, - одетых в кожаные куртки, с пивом и сигаретами в руках, побрели к базару. У каждого в руках был пакет, в котором лежала палка, наподобие биты, или же просто железяка.
Шпонт затянул столь любимую им «Мурку». Он сам несколько лет назад отсидел за грабёж 1,5 года.
На рынке заканчивался рабочий день. Продавцы устало убирали с прилавков не купленный товар, хозяева подсчитывали прибыль. Компания ребят особого интереса не вызывала ни у тех, ни у других.
- Где? – спросил атеист у Сашки.
- Там, - кивнул на знакомое бистро Саша.
И вся компания двинулась в забегаловку. У Саши возбуждённо сжался желудок. Все пацаны у входа быстро надели шапки, наподобие ОМОНовских, с прорезями для глаз, носа и рта. Не имело смысла теперь и прятать свое «оружие» - почти все пацаны вытащили его.
Завалившись в бистро, скинхеды заломили руки испуганной официантки и двинулись в подсобку. Саша автоматически заметил – второй официантки в бистро уже не было. Сломав пинком дверь, парни завалились внутрь и скрутили шокированного Аваняна.
- Падла, где деньги хранишь?! – рыкнул Шпонт на армянина и, прижав его голову к столу, огрел его самодельной битой по спине. «Давидчик» охнул и запричитал:
- Всё скажу. Всё отдам – только не бейте! Только не убивайте – у меня жена, дети…
- Заткнись, с**а! Жена тоже небось русская? Ну-ка, мразь, показывай где деньги?! – ледяным голосом приказал Атеист.
Сашка молча стоял у двери. Смотрел, как бы кто их не побеспокоил. Да и светиться ему не к чему. Вдруг официантка иди армянин узнают его голос?
Аванян дрожащей рукой вытащил несколько пачек сторублёвок из своего дипломата и протянул их Шпонту. Потом достал бумажник и вынул всю имеющуюся в ней денежную массу. Здесь бюли и тысячерублёвки, и доллары, и ещё какая-то непонятная валюта. Шпонт скинул все деньги в пакет и огрел армянина по голове – тот снова охнул и обмяк. Тут шайка начала избивать Аваняна, лежащего без сознания на полу. Они, как-будто учуяв запах крови, стали по-звериному терзать Давида. В ход уже пошли кулаки. Вскоре лица бывшего хозяина Сашки стало не видно – все смешалось в кровавое месиво. Глаза Академика как-будто сами налились кровью. Шпонт, как самый главный в избиении, тоже был весь в крови – крови Аваняна. Через пятнадцать минут от Давида осталось только кровавое месиво. Наконец, пацаны отступили от тела армянина.
- Мёртв? – прошептал Шпонт и оскалился.
- Да, наверно,- так же тихо сказал Атеист.
Официантка, глядя на безжизненное тело хозяина, попыталась вырваться и закричать – в её глазах было отчаяние, безумие и страх. Но Академик залепил ей звонкую пощечину и закрыл рот рукой. Шпонт так же подошёл к девушке и прошипел в лицо:
- А ты, паскуда, наверно спала со своим шефом? Шлюха, тебя тоже сейчас отпорем.
- Не надо, - удержал его Атеист, - нам ещё одного трупа не нужно. Дай ей в глаз, чтобы пятнадцать минут полежала здесь спокойно.
Шпонт послушно выполнил приказ вожака. И официантка тоже обмякла и упала на пол. Создавалось впечатление, что в комнате лежало два трупа.
- Уходим, - спокойно произнёс Атеист.
Ребята в молчаливом возбуждении выскочили на улицу. При этом снимая свои шапки. Они шли в свой двор и никто из прохожих по пути даже не удосужился взглянуть на них и заметить кровь на одежде. Проходя мимо Любкиного дома, Саша увидел свою любовь в объятьях африканца. Гнев поднялся в нём с прежней силой. Внутри словно всё сжало тисками. Но шайка прошла мимо, даже не заметив милой сцены. Братва пришла в знакомый двор и расселась на скамейке и трубах.
- Здорово было, а?..
- Вот увидят они ещё…
- Так им и надо, пусть уматывают отсюда…
Все переговаривались друг с другом. А у Сашки в это время зрел коварный план.
- Послушайте, братья, - обратился он ко всем, - есть одна баба. С негром спит, с**а. Нужно её «отучить» от этого дела.
Поднялось гудение. Послышалась ругань, мат. Тут же было решено пойти на квартиру к Любе. И наши «герои» вновь двинулись в обратный путь. Во дворе Саша не увидел знакомую машину – похоже, любовничек Любки уже уехал от неё. Пацаны зашагали в подъезд и стали подниматься на третий этаж, как и велел им Сашка. Но им не пришлось далеко идти, так как навстречу им спускалась Любка, размахивая пакетом и сумкой – похоже, намылилась в магазин.
- Ага, голубушка, вот ты и попалась, - злобно сощурившись, произнёс Кнут.
Люба в страхе метнулась обратно, однако близко находящийся к ней Шпонт схватил её за ногу и потянул на себя. Люба, не удержав равновесия, упала вперёд и ударилась подбородком о ступеньку. Скрипнули по бетону её накрашенные ногти. В её глазах, как и в глазах официантки из бистро, было отчаяние. Она открыла рот, чтобы закричать, но и это её не удалось ей. Ударом руки Атеист заткнул ей рот. Академик взял её за руки, а Шпонт за ноги, и они поволокли её на последний этаж – на чердак. Сломав замок на двери чердака, компания ввалилась внутрь. Они бросили Любу на пол и окружили её. Она медленно поднялась, прекрасно зная свою участь.
- Крошка, ну что же ты, милая, не послушалась «дядю» Саню?! Предупреждал же он тебя о том, что худо будет тебе, если ты не прекратишь встречаться со своим черномазым. Ай-яй-яй, красавица! – ласково сказал Атеист, но глаза у него зловеще блестели.
Люба посмотрела на всех вызывающе и сказала:
- Вы даже не сравнивайте себя с Ямилом. Он во сто раз лучше вас всех. И вам далеко до него. И я вас не боюсь. Ну и что же – вы меня убьете? А лучшего от вас и не ожидаю…
Звонкая пощёчина заставила вновь её умолкнуть. Шпонт задохнулся от ярости и крикнул:
- Сейчас мы тебя по кругу пустим, шлюха! Раздевайте её…
Тогда и началось групповое изнасилование. Атеист, как самый главный из шайки, начал первым, а Сашка – как пострадавший и униженный, вторым…
Слёзы катились из васильковых глаз Любы… и когда самый последний отошёл от неё, она уже лежала на полу и в бреду шептала: «Всё равно он лучший… Я его люблю… Делайте что хотите со мной, а от него не откажусь…»
- Оставим её тут. Что бы она не говорила, а этот урок не пройдёт для неё даром. – сказал Атеист.
Вся банда вышла из чердака…
…
А ночью в квартиры насильников и убийц заявилась милиция и всех увезли в изолятор. Сашку опрашивал усталый капитан милиции. Как было уговорено ранее, все молчали и отказывались от обвинений.
- Нет, товарищ начальник… Что вы – да я эту девицу даже в глаза не видел… И никогда не разговаривал с ней… Да я бы в жизни на женщину руку не поднял, что вы! – глядя честными глазами говорил Саша.
К утру, однако же, всех отпустили. Атеист звонил какому-то своему знакомому – авторитету – и тот пригрозил Любе и её семейству печальными последствиями, если они не откажутся от обвинений.
Утром вся банда молча разошлась по домам.
Сашка вернулся к себе в квартиру в прескверном настроении. Мать ему закатила дома истерику. На счёт всего. Саша устало отмахнулся от неё и лёг спать…
Вечером компания вновь собралась вместе и двинулась на футбольный стадион. Там собралось не меньше десяти тысяч фанатов обеих команд. Всё было как всегда: кричалки, потасовки между фанатами, барабаны, менты и ОМОН… После матча, уже на улице завязалась большая драка, в которой участвовали не меньше двухсот человек. В том числе и вся банда Атеиста.
- Лупи их…
- Вон там грузин…
- … - чемпион!
Из этой огромной свалки время от времени кто-то кубарем выкатывался, а кто-то наоборот - сливался с бушующей волной… Везде виднелись то кулаки, то палки…
И когда через час милиционеры разогнали всех, то на асфальте обнаружился лежащий в луже крови парень. Саша.
…
Уже почти ночью в морге мать Саши стояла над трупом и плакала. Она то бранилась на мёртвого сына, то начинала ласково что-то говорить ему и целовала его в обескровленное лицо… Потом уже соседи говорили, что она сошла с ума от горя. Ведь сколько бы она не ругалась с сыном, она его любила больше всех на свете…
…
А через ещё два дня состоялись похороны Саши.
Его бледное лицо было тщательно загримировано и было как-будто безмятежно и спокойно…
Священник говорил свою речь. Что-то о том, что Саша был добрым человеком, послушным сыном, справедливым, чутким. Здесь стояли Сашины родственники, которые совсем не знали его; бывшие одноклассники, однокурсники и даже бывшая классная руководительница. Все о нём говорили, как о человеке-«ангеле». Да, они совсем не знали его…
Вдалеке стояла банда Сашки. Они ждали, когда же закончится официальная часть похорон и все уйдут из кладбища. Они тоже хотели попрощаться с Сашей. По-своему, по-скинхедски…
Через четыре часа Сашина могила была усыпана чёрной землей, а вокруг уже никого не осталось… На бугорке могилы лежал дешёвый букет цветов и венок. Сторож кладбища тихо вздохнул и направился в будку.
И ещё сотни таких же парней, как Саша, лежали в своих могилах по всей нашей Великой Стране…

Апрель-июнь 2004г.

[max max max]

*потирая ручонки* А побетить можно?

[Stella-Z]

max max max, можно =) ты только скажи вердикт: ужас или ПОЛНЫЙ ужас? =)

[max max max]

Не, вот так: полный УЖАС! ))))) (Ну какой из меня критик, Стелла?)
Одним словом ЦАРАПАЕТ. Значит текст - не просто последовательность слов, предложений.
А вот ошибок многовато. Давай я тебе вариант с коррекциями пришлю на мейл, указанный в твоем профайле.

[Stella-Z]

max max max, я знаю, что это УЖАС... =) Не, критик из тебя хааааррроший)))
Давай, так будет лучше. Уже жду... Только неа рамблеровское мыло присылай, ок?

[max max max]

Stella-Z, я же не критикую, я просто высказываю впечатление и подмечаю ошибочки. Вот если бы я завел разговор о построении произведения, о приемах, о развитии сюжета, о персонажах...
Пришли на мой ящик письмецо с адресом мыла.

[Stella-Z]

max max max, я прямо сюда напишу) stella_z@rambler.ru ... А это, в принципе, хорошо... Когда критика неаккуратна и "не в тему", то это не есть хорошо. лучше так, как ты делаешь)

[A. Moriel]

Это ужасно. То есть прекрасно. Ужасно - прекрасно. Этот рассказ должен вызывать у читателя отвращение к самой идее нацизма, и он это делает. Этот вопрос, по видимому, один из важнейших на повестке дня. Россия - страна, победившая Гитлера - возможно станет колыбелью фашизма. Страшно.

Все идет по замкнутому кругу,
Смерть не значит смерть,
Спросите Жизнь-подругу.
Цифра девять не конец,
А вновь начало,
То, что что-то победило,
Тем же станет.

[Stella-Z]

Arwen Moriel, да, именно это я и имела в виду. Зная, как у нас в России идут дела с этим. Последние лет 8-9 мы стали совсем нацистичными людьми. И это преотвратительнейше.

Хороший стих. Кто автор?

[A. Moriel]

...

[Elektra]

Stella-Z, Ну нечё.Даже хорошо.ПРИГЛАЩАЮ ВСЕХ НА МОЮ ТЕМКУ (МОИ СТИХИ-МОЯ ЖИЗНЬ)

[Stella-Z]

Arwen Moriel, меня тоже в школе пытались травить, но я не далась... Ты правильно сделала, что теперь с ним не контактируешь...

Elektra, а ты все прочла: =))) Глянем и у тебя.

[Stella-Z]

Отредактировала, наконец, рассказ "Смерть скинхеда". Спасибо отдельное в помощи max max max'у.

[A. Moriel]

...

[Stella-Z]

A. Moriel, хорошо, завтра выложу. Спасибо за интерес - я думала, что меня уже никто не читает. =)

[A. Moriel]

...

[Stella-Z]

A. Moriel, нет, это все же хорошо, что меня читают. Хотя бы мало. ты стоишь рассказа. Лови))

В купе.

Наш поезд проходил мимо станции Пантюшкино в Горьковской области. Купейные окна были покрыты толстым слоем льда. Когда в купе было тепло, лёд слегка оттаивал, но когда было холодно, дедушка по имени Мороз щедро разрисовывал окна прекрасными, холодными картинами.
Со мной в купе ехала интересная пара: старая бабушка с внучкой. Они были очень похожи внешне. Бабушка постоянно молчала. Она была седой, волосы её были скручены и закреплены сзади. Одета она была очень скромно и опрятно. Несмотря на годы, она держала свою спину прямо, голова у неё была приподнята. Взгляд старушки был гордый, серьёзный, слегка высокомерный, строгий. Она была похожа на величественную статую. Мне стало слегка не по себе от её глубоких глаз… Девочка тоже мало чем отличалась от бабушки: тот же серый пронзительный взгляд, та же небольшая надменность, та же манера держать себя.
Мне было как-то неприятно ехать с такими людьми. Они со мной не разговаривала, и даже почти не смотрели на меня. Я с нетерпением ждала, когда же в наше купе сядет последний, четвёртый, пассажир.
Там, далеко позади, осталась Москва. Вместе с ней фронт. Бои. Смерть. Впереди был глубокий тыл, была спокойная, безмятежная Уфа. Я бывала в этом старинном городе ещё до войны и никогда не подумала бы, что мне придётся возвращаться сюда как эвакуированная.
Ехала я одна – мои родители остались в заснеженной Москве. Но пройдёт ещё немного времени и они так же приедут в Уфу.
Тяжело было на моей душе. Сложно ехать одной, без родителей, почти в никуда. Тяжело было видеть обеспокоенных тревожными новостями людей на улицах родного города; санитарные машины с тяжелоранеными, привезёнными с передовой; людей, приехавших с западных частей нашей большой Родины…
Внезапно поезд качнулся и керосиновая лампа, освещавшая купе, так же качнулась и погасла. Девочка, сидящая передо мной, тихонько ойкнула. Её бабушка что-то тихо произнесла и тут же, чиркнув спичкой, зажгла лампу.
Справа от нас находилось ещё одно купе, в котором сидели красноармейцы. По-видимому, это были отпускники. Мне их стало ужасно жаль – они ехали домой с передовой всего на 2-3 дня. Если даже не на меньше. Как же это мало! Ужасно мало! Как бы я хотела, чтобы эти бойцы побыстрее вернулись домой, живыми и здоровыми и война кончилась и никогда не возвращалась!.. А все отцы, дяди, братья, сыновья никогда надолго не покидали своих родных. Свой отчий дом. Чтобы они никогда не были голодны, больны и ранены… Ах, Гитлер заплатит за всё, абсолютно за всё! Честное комсомольское!!!...
Мне очень хотелось есть и я вытащила из маленькой старой корзинки, которую взяла с собой в дорогу, свёрток, в который мама положила мне съестное. Я была просто поражена: в корзине оказалась небольшая белая булка, несколько консервов, 2 больших куска сахара, несколько конфет, бутыль с молоком и 3 яблока! Более всего меня поразили яблоки. Откуда могла достать мне мама яблоки в зиму, да ещё в военное время?! Я невольно охнула и взглянула на своих соседок. И то, что я увидела на лице девочки, меня потрясло ещё больше, чем обнаруживание яблок. Взгляд её был очень голодный, печальный и даже отчаянный. Я очень удивилась.
- На, возьми, - протянула я девочке одно из яблок. – Бери-бери. Оно, я думаю, очень вкусное.
Я даже не ожидала от себя такого порыва. Если бы мне ещё час назад сказали, что у меня будут яблоки, я бы ни за что, ни за что на свете не согласилась бы ни с кем поделиться. А вот теперь я сижу радостная и вижу, как девочка с большими серыми глазами поедает яблоко. Она впивает свои зубы в яблоко, и оно сочно хрустит. Ах, как было хорошо до войны. Даже этих самых яблок на рынках и в магазинах было полным полно – и они продавались почти задаром. А сейчас…
Я сидела и смотрела на девочку, жадно жующую яблоко, и видела её худобу: шаль слегка упала с её плеч и я увидела костлявое плечо. Взглянув повнимательнее в лицо девочки, я вдруг увидела, как сильно выступают у неё скулы; какая тонкая, почти полупрозрачная у неё кожа; какие синие круги под бездонными глазами; какой-то лихорадочный блеск в глазах; глубокие морщины, хотя она младше меня года на 2. И я увидела уже не ту высокомерную девушку, а больного человека, которому очень плохо…
- Хотите, я принесу вам чаю? У меня есть, только, правда, зелёный. А за кипятком я сейчас схожу к проводникам.
Взяв 3 жестяные кружки, я стремглав побежала в крайнее купе, где обычно находятся проводники.
- Простите, товарищи! – с ходу сказала я краснощёкой проводнице. – Не могли бы вы дать мне горячую воду. Совсем чуть-чуть?
- Отчего же не дать? – весело спросила она у меня с ярко выраженным окающем говором, явно волжским. – Тутоньки она, вода-то!
И она, взяв у меня кружки, налила в них из небольшого бака кипяток. Из них тут же повалил густой пар.
- Смотри, руки не обожги! – засмеялась проводница, весело блеснув чёрными глазами.
И я, осторожно ступая, прошла до нашего купе. А в соседнем, солдатском купе пели песни. Очень красивые песни…

Вьется в тесной печурке огонь,
На поленьях смола, как слеза, -
И поём мы в землянке под гармонь
Про улыбку твою и глаза…

Улыбаясь, я дошла до нашего купе. Зайдя в него, я увидела, как старая бабушка вытирала платком свои глаза. Мне стало неудобно, что я вошла в такой неподходящий момент. Я только собралась выйти обратно, а старушка махнула мне рукой. Я остановилась, а потом и тихонько села на край своей полки.
- Ничего доченька. Я так, – улыбнулась старушка, - Все время уезжаем. Всё время прячемся… В первую мировую, в революцию, в гражданскую, а теперь вот сейчас снова…
Я слегка удивлённо посмотрела на старушку.
- Понимаете, милые мои, интеллигенции всегда сложно жилось. Особенно в последние годы.
Я пристально посмотрела на бабушку – так вот каков секрет у неё! Значит, она из интеллигентной семьи… Я тут же поняла смысл этого самого пренебрежительного ко мне взгляда. Ведь она видела, что я комсомолка, а значит, принадлежу к тем, кто втаптывает интеллигенцию в грязь… Я молчала. Словно издалека я услышала песню:

Күгәрчен гөрлидер
Баласын уятырга
Әле да ярый дусларым бар
Күңелемне юатырга...

Я поняла, что это татарская песня. Голос был звонкий, гармонь замысловато издавала красивую мелодию.
Я посмотрела на девочку и её бабушку. Потом спросила робким голосом:
- Расскажите что-нибудь о себе.
Бабушка посмотрела на меня с удивлением. Однако, не возразила и, призадумавшись, начала своё повествование…
- я родилась в 80ые годы прошлого века в богатой купеческой семье в Петербурге. Корни и традиции в нашей семье были главными. Воспитание было у меня прекрасное – заграничные гувернантки и гувернёры. Французский, немецкий, английский языки – на них мы обязаны были разговаривать каждый день. Каждому языку – свой день. Потом была женская гимназия. Замуж меня выдали уже в 20 лет. В эти годы революционная идея была на подъёме и пользовалась большой популярностью. Причём не только в пролетарском классе, но и в дворянстве и интеллигенции. – Старушка вздохнула, протёрла очки и продолжила, - Мой муж был старше меня на 20 лет, но я свыклась. До первой мировой родилось у меня 4 ребёнка. Мой старший сын был кадетом. Он умер на войне, в первые же дни… - бабушка вновь вздохнула и минутку сидела молча…
Я тоже взгрустнула. За окном мы проезжали мимо леса. Тени от деревьев постоянно заслоняли окно. Полная луна следовала за поездом неотступно… А в соседнем купе солдаты запели грустную песню:

Мы теперь далеко-далеко,
Между нами поля и луга,
До тебя мне дойти нелегко,
А до смерти четыре шага…

Я взглянула на старушку. Она, видимо, тоже прислушалась к песне.
«Вот, - подумала я,- сидит передо мной старушка. Грустная, печальная. В жизни у неё было всё: и богатство, роскошь и бедность, почти нищета, Когда-то она гуляла и развлекалась на балах. Только это занимало голову молодой аристократке. А теперь она даже ужин не может приготовить – потому что не из чего. Когда-то у неё были дети, но она их похоронила…» - но мысль я не успела докончить – старушка продолжила:
- А потом началась революция. Арестовали мою мать и отца. Говорили, что их расстреляли в первые же дни… Да и своего мужа я не видела с февраля, никогда. Даже не знаю, остался ли он жив или же сбежал за границу. Я всегда догадывалась, что он трус… И я ведь тоже бежала. Бежала на Кавказ. Скрылась с детьми. В пути у меня умерла дочь… Денег у нас совсем не было. Несколько лет я прожила в Абхазии. Потом они схватили моего младшенького… А ему было всего 18 лет. Меня с дочерью не тронули. А дочь я потом выдала замуж. Долго я потом носила посылки сыну. Поехала за ним в Сибирь. Приютила меня очень добрая женщина, у которой в первую мировую сын пропал. Добрая была женщина, хоть и крестьянка. Уж сколько она за мной ухаживала… Мне тогда ведь и пятидесяти не было, а я уже вся была как мёртвая. Сложно мне было очень. Потому что я ещё как-то работала. Хоть и никогда до этого не выполняла чёрную работу, даже на Кавказе. Потом в 38м году узнала я, что сыночка моего уже почти 7 лет нет в живых. Умер он, в репрессии, в лагерях… А я ведь столько писем Сталину писала…
Старушка вновь замолчала. Она сделал глоток чаю, а я пристально посмотрела на неё. Глубокие были морщины у этой старушки, морщины не радости, а глубокого горя. Казалось, в этих складках и храниться вся та боль, унижения, лишения, выпавшие на её судьбу.
Внезапно поезд начал тормозить. Бабушка молчала и сидела задумавшись. Её внучка тоже. А я недоуменно выглянула в коридор. Поезд остановился на станции. Некоторые люди выходили из вагона, другие, напротив, входили. В наше купе заглянул молодой худощавый парень в очках. Поздоровался.
- Значит, вы будете моими соседями! – весело сказал он. Но увидев наши немного унылые лица, он озадаченно оглянулся и молча влез на верхнюю полку. После пятиминутной остановки поезд двинулся…
- А дальше? Что же с вами произошло дальше? – спросила я у старушки.
- Дальше? – словно издалека эхом отозвалась бабушка, - Ах, дальше… Я поехала на Кавказ, к дочери. Там мне сказали, что моя дочь тоже умерла… Мой последний ребёнок… И что её муж уехал с двумя детьми в Москву. И я туда поехала, разыскивая их. Сложно мне было жить с зятем. Ссорились мы с ним очень сильно. Но всё же я постаралась воспитать своих внуков так, как считала нужным. Так, как воспитали моих предков и меня. А потом пришла война. Её отец, - старушка погладила внучку по голове, - ушёл на войну. А через полгода из дому убежал мой пятнадцатилетний Левушка. Очень уж хотел воевать… - бабушка вздохнула, - выглядел он взросло – на все восемнадцать… Видимо, обманул он комиссариат. Похоронки пришли в одну неделю… Месяц назад. Вот так я потеряла всю свою семью. Потеряла всех, кого так сильно любила. И старалась всех сберечь. Не сбереглись они… Я пережила всех своих детей и внука. Осталась у меня одна Сашенька. Мне её нужно поставить на ноги, а потом… Потом уже и умирать можно. Старая я уже стала. Мне нужен покой…
Последние слова старушки были произнесены в тишине. Наши соседи – красноармейцы, - словно сговорившись, перестали петь. Несколько минут, а может часов, мы ехали в тишине и безмолвии. Все такие разные: бабушка и внучка – интеллигенты, солдаты-красноармейцы, я – комсомолка, в будущем партийная, и молодой парень, студент…
У каждого из нас были свои переживания, свои беды, радости, своя судьба. Но настоящее было у нас у всех одно. Война всех нас объединяла.
Молодой парень произнёс:
- Когда меня выставили вон из военкомата, я, честное слово, хотел покончить собой. Ведь все мои товарищи ушли воевать, а я один остался… Возможно, некоторые из них уже не вернуться, а я живой и не умру. Мне было совестно и стыдно. Но тогда я обещал себе, что всё равно принесу пользу Родине. Вот сейчас наш технический факультет разработал новую модель, улучшенную модель, деталей для танков. Я счастлив, очень счастлив. Ведь мы победим! Мы – лучшие!
Я подняла голову и посмотрела на студента. Он говорил все это так искренне, воодушевлённо… И я готова была разрыдаться. Вот бойцы спели, бабушка рассказала свою историю, студент так произнёс свою речь, а я не сделала ничего…
- Да, - вдруг сказала я, - мы победим! А Гитлер – он нам заплатит. Он уже бежит без оглядки, но это только начало! И у вас будет много-много правнуков, - кивнула я бабушке, - И ты сделаешь много технических новинок, - улыбнулась я студенту, - И наши дорогие бойцы вернуться домой живыми и невредимыми! Ура нашей Родине! Ура – бойцам!!!
В момент своей речи я вскочила и громко говорила, а последние слова я почти прокричала. А когда обернулась к двери в купе, то увидела, что там столпились люди… И они сами присоединились к моему «ура». Я чувствовала себя счастливой. Счастливее, чем другие люди в мире.
Никогда я больше с той ночи не встречала ни бабушку с внучкой, ни тех бойцов. А в портрете одного из знаменитейших профессоров страны, 20 лет спустя, я узнала юношу-студента…
Прошли многие-многие годы. И вот я уже вынянчила своих детей и внуков. И мне так хотелось бы, чтобы война никогда не врывалась в нашу мирную жизнь… И чтобы в наше время мы были бы так же дружные, сплоченные и вдохновлённые. Как тогда, во время войны, в купе.

Июнь, 2004г.

[A. Moriel]

...

[A. Moriel]

...

[Stella-Z]

A. Moriel, это татарская песня. Я же написала. =)

[A. Moriel]

...