annyloveSS писал(а): 26 янв 2025 14:46
Windinwillow писал(а): 25 янв 2025 19:24
Она говорила достаточно
Где? Она ему хоть одно слово о ПС до портрета сказала? Где в каноне хотя бы один спор между ними на тему политики? Они хотя бы раз обсуждали Волдеморта и его идеологию?
И вокруг происходило достаточно?
Да? А вам не встречались в наше время люди значительно старше 16 лет, которые, когда им предъявляют не нечеткие претензии ровно такого же подростка, а прямые и доказанные свидетельства преступлений определенных политических сил - отметают все, заявляя, что в СМИ всегда врут, видео из интернета - постановка, а очевидцам заплатили враги этих сил за их дискредитацию? Они слепы - да, отчасти потому, что хотят быть таковыми. Но это вовсе не значит, что они кого-то не любят.
Даже если речь о близких людях,и которых это может коснуться непосредственно? И доказанные кем и как - если "картинкой на экране", если события происходят за сотни и сотни километров, то неудивительно. Это свойство восприятия. Когда все это происходит буквально за окном со знакомыми "через два рукопожатия" или ближе - восприятие другое.
Кроме того, в каноне у нас имеется Регулус Блэк, который собирал газетные вырезки, посвященные Волдеморту. Спрашивается - о чем были эти вырезки? Вряд ли о пытках и убийствах. Скорее всего в Первую войну Волдеморт все же пытался выходить в публичное пространство с некоей политической программой. И лишь после того, как ее обрубили, сосредоточился на скрытом терроре. Так вот, если вы в курсе, как работает пропаганда - то знаете, что именно это может быть прекрасным инструментом для ее использования.
Регулус жил в достаточно сильной информационной закрытости. Из родительского дома с их убеждениями- на Слизерин. Он действительно мог считать магглов/магглорожденных не имеющими к нему отношения. В отличие от Снейпа.
Вспомните, как Волдеморт, когда приходил к Дамблдору просить должность, пытался убедить его - человека много старше, умудренного опытом, к тому же близко знавшего его лично и видевшего насквозь! - что все, что о нем говорят - лишь клевета завистников. Дамблдор, разумеется не поверил. Но что - по-вашему трудно убедить в этом кого-то юного неопытного и к тому же незнакомого с ним?
Волдеморт в чем-то убеждал Снейпа
лично?
А куда влез, сразу не понял?
Представьте, мог и не понять. Регулус вот тоже не понимал до истории с Кричером.
Правильно, потому что к эльфу он относился лично. А магглы/магглорожденые - это какие-то "те", ненужные и неважные. То есть Снейп считал Лили чем-то более далёким, чем Регулус своего эльфа? Возможно.
Снейпа, как видно из обвинений Беллы, в основном держали подальше от боевых операций. Часто ли он с боевиками вообще встречался - неизвестно. Опять же те же Руквуд или Люциус на мой взгляд запросто могли вообще ни разу не участвовать ни в чем подобном. Просто потому, что у них иная специализация.
Мне запомнилось, что именно Люциус с магглами/магглорожденными чего-то там делал.
А если понял, почему не пошел к Дамблдору раньше?
А он вообще знал, что она в Ордене? Вот Сириус, например, будучи активным членом этого самого Ордена не знал, что Снейп в ПС. Соответственно, Джеймс, вероятнее всего, тоже. И возможно это лишь в том случае, если они не только никогда не сталкивались с ним в бою, но даже ни разу не слышали его имени в связи с какими бы то ни было крупными операциями ПС. О ее свадьбе с Джеймсом он мог узнать из "Пророка". А об остальном откуда? Так с чем бы он к Дамблдору пошел? И зачем?
потому что уже в ПС не скрывали, что они делают и против кого. Простейшая связка: вред магглорожденным - Лили магглорожденная-вред Лили - куда я вляпался. Мог бы сработать. Когда возникла опасность более осязаемая, Снейп сообразил прийти к Дамблдору (Регулус вот нет).
Но вы же уверены, что вреда для магглорожденных он не видел даже в ПС, так?
Если он так сильно любил Лили, то за нее ему было бы страшнее, чем за себя.
Ну вот когда у него появились основания бояться за нее больше, чем за себя - он к нему и пришел. А до этого какие у него были для этого причины?
Ровно те же самые, только пока без уже прямой опасности здесь и сейчас. Но вы же отрицаете, что Снейп это мог понимать.
Лили - рыжая
Снейп любит Лили
Существует общество нелюбителей рыжих
Снейп присоединяется к обществу нелюбителей рыжих
Одно утверждение ложное. Какое?
Никакое. Простейшее убеждение, что "этодругое". Да, наивно. Но могу привести два ярких примера такой наивности из произведений далеких по жанру, но схожих именно в этом моменте.
Один - история из "Графа Монте-Кристо, которую в Италии рассказывает Францу и Альберу хозяин гостиницы о банде разбойника Кукуметто - предшественника Луиджи Вампы:
Знаменитый Кукуметто, выслеженный в Абруццких горах и изгнанный из неаполитанских владений, где он вел настоящую войну, перевалил, как Манфред, через Гарильяно и нашел убежище между Соннино и Пиперно, на берегах Амазено.
Теперь он набирал шайку, идя по стопам Дечезариса и Гаспароне и надеясь вскоре превзойти их. Из Палестрины, Фраскати и Пампинары исчезло несколько юношей. Сначала о них беспокоились, потом узнали, что они вступили в шайку Кукуметто.
Вскоре Кукуметто стал предметом всеобщего внимания. Рассказывали про его необыкновенную храбрость и возмутительное жестокосердие.
Однажды он похитил девушку, дочь землемера в Фрозиноне. Разбойничий закон непреложен: девушка принадлежит сначала похитителю, потом остальные бросают жребий, и несчастная служит забавой для всей шайки, пока она им не наскучит или не умрет.
Когда родители достаточно богаты, чтобы заплатить выкуп, к ним отправляют гонца; пленница отвечает головой за безопасность посланного. Если выкупа не дают, то участь пленницы решена.
У похищенной девушки в шайке Кукуметто был возлюбленный, его звали Карлини.
Увидев его, она протянула к нему руки и считала себя спасенною, но бедный Карлини, узнав ее, почувствовал, что сердце его разрывается: он не сомневался в том, какая ей готовится участь. Однако, так как он был любимцем Кукуметто, три года делил с ним все опасности и даже однажды спас ему жизнь, застрелив карабинера, который уже занес саблю над его головой, то он надеялся, что Кукуметто сжалится над ним. Он отвел атамана в сторону, в то время как девушка, сидя под высокой сосной, посреди лесной прогалины, закрывала лицо яркой косынкой, какие носят римские крестьянки, чтобы спрятать его от похотливых взглядов разбойников. Карлини все рассказал атаману: их любовь, клятвы верности и как они каждую ночь, с тех пор как шайка расположилась в этих местах, встречаются среди развалин.
Как раз в этот вечер Карлини был послан в соседнее село и не мог явиться на свидание; но Кукуметто якобы случайно очутился там и похитил девушку. Карлини умолял атамана сделать ради него исключение и пощадить Риту, уверяя, что отец ее богат и даст хороший выкуп.
Кукуметто притворился, что склоняется на мольбы своего друга, и поручил ему найти пастуха, которого можно было бы послать к отцу Риты, в Фрозиноне. Карлини радостно подбежал к девушке, сказал ей, что она спасена, и попросил ее написать отцу письмо, чтобы сообщить о том, что с ней случилось, и уведомить его, что за нее требуют триста пиастров выкупа.
Отцу давали сроку двенадцать часов, до девяти часов следующего утра.
Взяв письмо, Карлини бросился в долину разыскивать гонца.
Он нашел молодого пастуха, загонявшего в ограду свое стадо. Пастухи, обитающие между городом и горами, на границе между дикой и цивилизованной жизнью, — обычно посланцы разбойников.
Пастух немедленно пустился в путь, обещая через час быть в Фрозиноне.
Карлини, радостный, вернулся к возлюбленной, чтобы передать ей это утешительное известие.
Он застал шайку на прогалине, за веселым ужином; она поглощала припасы, взимаемые с поселян в виде дани; но он тщетно искал между пирующими Кукуметто и Риту. Он спросил, где они; бандиты отвечали громким хохотом. Холодный пот выступил на лбу Карлини, волосы на голове встали дыбом. Он повторил свой вопрос. Один из сотрапезников налил в стакан орвиетского вина и протянул его Карлини.
"За здоровье храброго Кукуметто и красавицы Риты!"
В ту же минуту Карлини услышал женский крик. Он понял все. Он схватил стакан, пустил им в лицо угощавшего и бросился на крик.
Пробежав шагов сто, он за кустом увидел Кукуметто, державшего в объятиях бесчувственную Риту.
Увидев Карлини, Кукуметто встал и навел на него два пистолета.
Разбойники взглянули друг на друга: один — с похотливой улыбкой на губах, другой — смертельно бледный.
Можно было думать, что между этими людьми сейчас произойдет жестокая схватка. Но мало-помалу черты Карлини разгладились, его рука, схватившаяся было за один из пистолетов, заткнутых у него за поясом, повисла в воздухе.
Рита лежала на земле между ними.
Лунный свет озарял эту сцену.
"Ну что? — сказал Кукуметто. — Исполнил ты мое поручение?"
"Да, атаман, — отвечал Карлини, — и завтра, к девяти часам, отец Риты будет здесь с деньгами".
"Очень хорошо. А пока мы проведем веселую ночку. Эта девушка восхитительна, у тебя неплохой вкус, Карлини. А так как я не себялюбец, то мы сейчас вернемся к товарищам и будем тянуть жребий, кому она теперь достанется".
"Стало быть, вы решили поступить с ней, как обычно?" — спросил Карлини.
"А почему бы делать для нее исключение?"
"Я думал, что во внимание к моей просьбе..."
"Чем ты лучше других?"
"Вы правы".
"Но ты не беспокойся, — продолжал, смеясь, Кукуметто, — рано или поздно придет и твой черед".
Карлини так стиснул зубы, что они хрустнули.
"Ну что же, идем?" — сказал Кукуметто, делая шаг в сторону товарищей.
"Я иду за вами".
Кукуметто удалился, оглядываясь на Карлини, так как, должно быть, опасался, что тот нападет на него сзади. Но ничто в молодом разбойнике не указывало на враждебные намерения.
Он продолжал стоять, скрестив руки, над все еще бесчувственной Ритой.
У Кукуметто мелькнула мысль, что Карлини хочет схватить ее на руки и бежать с нею. Но это его не беспокоило, потому что он уже получил от Риты все, что хотел; а что касается денег, то триста пиастров, разделенных между всей шайкой, были такой ничтожной суммой, что они его мало интересовали.
И он продолжал идти к прогалине; к его удивлению, Карлини появился там почти одновременно с ним.
"Жребий! Жребий!" — закричали разбойники, увидев атамана.
И глаза всех этих людей загорелись вожделением, в красноватом отблеске костра они были похожи на демонов.
Требование их было справедливо; поэтому атаман в знак согласия кивнул головой. Записки с именами, в том числе и с именем Карлини, положили в шляпу, и самый младший из шайки вытащил из этой самодельной урны одну из записок.
На этой записке значилось имя Дьяволаччо.
Это был тот самый, который предложил Карлини выпить за здоровье атамана и которому Карлини в ответ на это швырнул стакан в лицо.
Из широкой раны, рассекшей ему лицо от виска до подбородка, струей текла кровь.
Когда прочли его имя, он громко захохотал.
"Атаман, — сказал он, — Карлини сейчас отказался выпить за ваше здоровье; предложите ему выпить за мое; может быть, он скорее снизойдет к вашей просьбе, чем к моей".
Все ожидали какой-нибудь вспышки со стороны Карлини; но, к общему изумлению, он взял одной рукой стакан, другой — флягу и налил себе вина.
"За твое здоровье, Дьяволаччо", — сказал он спокойным голосом.
И он осушил стакан, причем рука его даже не задрожала. Потом, присаживаясь к огню, он сказал:
"Дайте мне мою долю ужина! Я проголодался после долгой ходьбы".
"Да здравствует Карлини!" — закричали разбойники.
"Так и надо! Вот это называется поступать по-товарищески".
И все снова уселись в кружок у костра; Дьяволаччо удалился.
Карлини ел и пил, как будто ничего не произошло.
Разбойники удивленно поглядывали на него, озадаченные его безучастием, как вдруг услышали позади себя тяжелые шаги...
Они обернулись: к костру подходил Дьяволаччо с молодой пленницей на руках.
Голова ее была запрокинута, длинные волосы касались земли.
Чем ближе он подходил к светлому кругу костра, тем заметней становилась бледность девушки и бледность разбойника.
Так зловеще и торжественно было это появление, что все встали, кроме Карлини, который спокойно остался сидеть, продолжая есть и пить как ни в чем не бывало.
Дьяволаччо подходил все ближе среди всеобщего молчания и, наконец, положил Риту к ногам атамана.
Тогда все поняли, почему так бледен разбойник и так бледна девушка: под ее левою грудью торчала рукоять ножа.
Все глаза обратились к Карлини: у него на поясе висели пустые ножны.
"Так, — сказал атаман, — теперь я понимаю, для чего Карлини отстал".
Дикие натуры умеют ценить мужественный поступок; хотя, быть может, ни один из разбойников не сделал бы того, что сделал Карлини, все его поняли.
Карлини тоже встал с места и подошел к телу, положив руку на рукоять пистолета.
"А теперь, — сказал он, — будет кто-нибудь оспаривать у меня эту женщину?"
"Никто, — отвечал атаман, — она твоя!"
Карлини поднял ее на руки и вынес из освещенного круга, который отбрасывало пламя костра.
Кукуметто, как обычно, расставил часовых, и разбойники, завернувшись в плащи, легли спать около огня.
В полночь часовые подняли тревогу: атаман и разбойники в тот же миг были на ногах.
Это оказался отец Риты, принесший выкуп за дочь.
"Бери, — сказал он атаману, подавая мешок с серебром. — Вот триста пиастров. Отдай мне мою дочь".
Но атаман, не взяв денег, сделал ему знак следовать за собой. Старик повиновался; они пошли за деревья, сквозь ветви которых просвечивал месяц. Наконец Кукуметто остановился, протянул руку и указал старику на две фигуры под деревом.
"Вот, — сказал он, — требуй свою дочь у Карлини, он даст тебе отчет во всем".
И вернулся к товарищам.
Старик замер на месте. Он чувствовал, что какая-то неведомая беда, огромная, непоправимая, нависла над его головой. Наконец он сделал несколько шагов, стараясь различить, что происходит под деревом.
Заслышав шаги, Карлини поднял голову, и глазам старика более отчетливо представились очертания двух людей.
На земле лежала женщина; голова ее покоилась на коленях мужчины, наклонившегося над ней, приподняв голову, он открыл лицо женщины, которое он прижимал к груди.
Старик узнал свою дочь, а Карлини узнал старика.
"Я ждал тебя", — сказал разбойник отцу Риты.
"Негодяй! — воскликнул старик. — Что ты сделал?"
И он с ужасом глядел на Риту, неподвижную, окровавленную, с ножом в груди. Лунный луч падал на нее, озаряя ее тусклым светом.
"Кукуметто обесчестил твою дочь, — сказал Карлини, — я любил ее и потому убил; после него она стала бы игрушкой для всей шайки".
Старик не сказал ни слова, но побледнел, как привидение.
"Если я виноват, — продолжал Карлини, — отомсти за нее".
Он вырвал нож из груди молодой девушки и одной рукой подал его старику, а другой — обнажил свою грудь.
"Ты хорошо сделал, — сказал старик глухим голосом, — обними меня, сын мой!"
Карлини, рыдая, упал в объятия отца своей возлюбленной. То были первые слезы в жизни этого запятнанного кровью человека.
"А теперь, — сказал старик, — помоги мне похоронить мою дочь".
Карлини принес два заступа, и отец вместе с возлюбленным принялись рыть могилу под густыми ветвями столетнего дуба.
Когда могила была вырыта, отец первый поцеловал убитую, после него — возлюбленный; потом один взял ее за ноги, другой за плечи и опустили в могилу.
Оба встали на колени по краям могилы и прочитали молитвы по усопшей.
Потом они опять взялись за заступы и засыпали могилу.
Старик протянул Карлини руку.
"Благодарю тебя, сын мой, — сказал он, — теперь оставь меня одного".
"Но как же так..." — сказал тот.
"Оставь меня, я так хочу".
Карлини повиновался, подошел к товарищам, завернулся в плащ и скоро заснул, по-видимому, так же крепко, как они.
Еще накануне было решено переменить стоянку. За час до рассвета Кукуметто поднял свою шайку и приказал отправляться в путь.
Но Карлини не хотел уйти из леса, не узнав, что сталось с отцом Риты.
Он пошел к тому месту, где расстался с ним.
Старик висел на ветви дуба, осенявшего могилу его дочери.
Над телом отца и над могилой дочери Карлини поклялся отомстить за обоих.
Но он не успел сдержать своей клятвы; два дня спустя он был убит в стычке с римскими карабинерами.
Все удивлялись, что, хотя он стоял лицом к неприятелю, пуля попала ему в спину.
Но когда один из разбойников припомнил, что Кукуметто был в десяти шагах позади Карлини в ту минуту, когда тот упал, — удивляться перестали.
В то утро, когда шайка покидала Фрозинонский лес, Кукуметто в темноте последовал за Карлини, слышал его клятву и, как человек осмотрительный, опередил его.
Об этом страшном атамане рассказывали еще много других не менее удивительных историй.
Поэтому от Фонди до Перуджи все дрожали при одном имени Кукуметто.
Вторая - эпизод из одной из моих любимейших - именно с точки зрения психологических сторон - книги "Щит и Меч", по которой был снят знаменитый когда-то фильм. Тот момент, где вновь встреченный приятель, "идеологический враг" главного героя, ставший потом его преданнейшим помощником и соратником в борьбе со злом - пытался помочь еврею-ученому, с чьей дочерью он до войны встречался...
Собственно, весь этот разговор дал ему лишь зыбкую почву для суждения об истинном душевном состоянии Генриха. И если в его смятении он обнаружил пусть крохотные, но все же обнадеживающие островки совести, то твердо полагаться на них оснований пока не было. Ведь под ними могла оказаться только хлябь слабодушия, растерянности - и ничего более.
Сведения о берлинской жизни Генриха, которые удалось собрать, ничего привлекательного не содержали: заносчив, пьет, участвовал вместе с Герингом в ночном авиационном налете на Лондон, принят в высших нацистских кругах. Побывал у Роммеля в Африке. И будто бы посоветовал ему в целях саморекламы отпускать иногда на волю пленных англичан.
Вернувшись на родину, эти англичане осыпали Роммеля безмерными похвалами, вызывавшими зависть многих генералов вермахта.
Возвратившись в Берлин, Генрих предался разгульной жизни, что вполне устраивало его дядю."Лучшие дома" Берлина, которые посещал Генрих Шварцкопф, по своему обличью походили на притоны, куда бандиты сносят награбленное. И чем значительнее были особы, которым принадлежали эти загородные особняки, тем больше их дома напоминали "хазу" скупщиков краденого...
Вилли Шварцкопф не стал спорить с племянником, но через несколько дней Генрих был направлен в эсэсовскую часть, дислоцирующуюся в Прибалтике. Там Генрих разыскал в одном из концентрационных лагерей прпрофессора Гольдблата и тут же подал рапорт рейхскомиссару Лозе с просьбой освободить этого талантливого ученого.
Рейхскомиссар пригласил Генриха к себе в резиденцию и сказал наставительно:
- Еврейский народ будет искоренен - так говорит каждый член нашей партии, так записано в нашей программе. Мы и занимаемся искоренением евреев, их истреблением. Но иногда приходят ко мне немцы, такие, как вы, и у каждого из них есть свой порядочный еврей. Конечно, все другие евреи - свиньи, но этот первосортный еврей! Я верю им так же, как и вам. И
стараюсь в пределах своих возможностей помочь каждому из них.
- Значит, я могу быть уверен?
- Вполне. - Рейхскомиссар Лозе протянул руку Генриху и уважительно проводил его до двери.
Но когда Генрих на другой день приехал в концлагерь, ему сообщили, что Гольдблат по приказанию Лозе был казнен ночью.
Лозе отказался снова принять Генриха, а когда тот связался с ним по телефону, сказал насмешливо:
- Да, я обещал вам помочь. И выполнил свое обещание: помог арийцу освободиться от позорящей его заботы об еврее.
Генрих разразился такими отчаянными угрозами, что Лозе не оставалось ничего другого, как принять соответствующие меры. В тот же вечер, едва Генрих вышел на балкон гостиницы, с крыши соседнего здания кто-то выстрелил в него из снайперской винтовки. Пуля попала в плечо. Будучи человеком разумным, Лозе представил Генриха к награде якобы за участие в ликвидации группы латышских партизан, а как только здоровье раненого позволило, отправил его на санитарном самолете в Берлин. В санатории для эсэсовцев Генрих спивался в одиночестве. Командировку в "штаб Вали" с целью ревизии ему выхлопотал Вилли Шварцкопф, надеясь, что
она вернет его несколько скомпрометированному племяннику былое положение в обществе.
В общем, Белову было известно одно: Генрих , несмотря на разгульный образ жизни и безнаказанные выходки, за которые другой давно бы жестоко поплатился, благоденствовал в Берлине, был принят в "лучших домах". И все же, как выяснилось из разговора с ним, считал себя чем-то глубоко оскорбленным, обманутым настолько, что не раз уже бесцельно рисковал своей жизнью, как человек, исполненный отвращения к жизни, доведенный до последней степени отчаяния. (с)
А ведь возраст обоих персонажей - точно больше, чем у Снейпа. От 22 до 25 примерно. И они там, где они есть, не год с небольшим, а три-четыре. Да, обоим можно предъявить ту же претензию общеморального плана, что и Снейпу: что они считали, что с другими допустимо так поступать. Но скорее всего оба не то, чтоб прямо "считали", а просто не слишком задумывались об этом. И в то же время были искренне убеждены, что обладают уважением и влиянием, что их ценят настолько, что они смогут спасти тех, кого захотят, от общей участи. Что ради них сделают исключение. И для обоих было потрясением, когда они поняли, что это не так. И это было точкой, с которой началось - или могло начаться - раскаяние. С понимания, что зло, которому они служат, поступит так с кем угодно. И никакая лояльность и никакие заслуги для этого зла ничего не значат. И с ним можно только бороться. Но это не значит, что они не любили или сознательно хотели зла конкретным людям.
[/quote]Вы согласны, что в ваших примерах - не наивные и добросовестные заблуждения?
Вы сейчас Снейпа приравняли к преступникам и подлецам с большими проблемы с морально-этической составляющей личности.
То есть, с вашей точки зрения, он в некоторый период своей жизни был примерно на одном уровне с указанными персонажами? Потому что раньше у вас это была особенная снежинка, которая записалась в кружок любителей ТИ.
Т.е. никаких убийств маглов ради забавы? Планов программы по изгнанию маглорожденных? 
