Добавлено: 22 фев 2007 01:52
Hollyk
Pairing: Загадка, не очень сложная.
Summary: не мой стиль. Не мои слова. Не мои герои. Идея – моя, и то, что получилось – получилось таким, каким я хотела, каким я задумывала это сто лет назад.
Nox
"Кажется, у маглов есть такой термин - кризис среднего возраста. Это когда годам к сорока, не успев поработать и двадцати лет, они, эти глупые маглы, понимают много удивительных и довольно рациональных вещей.
Что еще двадцать лет ничего не изменят, например.
Что как были они неудачниками, прожигателями жизни, так и остались и изменить это невозможно.
Что работа нелюбимая, скорее ненавистная, не приносит ни удовлетворения, ни вменяемых денег.
Что муж - старый импотент, и эти самые следующие двадцать лет (а может и тридцать, в общем, до конца жизни) придется провести еще и без секса. Да и какой секс, когда от одного взгляда на вытянутые коленки темно-синего того, что муж называет "брюки", и на пивной живот, который не может скрыть ни одна футболка/рубашка/свитер/плащ/пальто, тебя тянет не в кровать, а очень даже к унитазу.
Что дети - неблагодарные спиногрызы, которые только и ждут момент, чтобы подсыпать мышьяку в компот из сухофруктов и запустить руки в с трудом заработанный капитал. Да и капитал этот покроет, наверное, только очень скромные похороны, так что обломитесь, детки.
А ведь и климакс не за горами...
Что спрашиваете? А у магов как?
Конечно, не так. Было бы странно, если бы было так. Вдумайтесь в название. Кризис СРЕДНЕГО возраста. 30-40 лет, да? Середина жизни, ведь маглы редко когда живут больше восьмидесяти лет, да и те совершенно бездарно. Четверть жизни на детство (двадцатилетние дети?), половина на трудовую каторгу, еще двадцать лет на такое медленное угасание. Дай Мерлин, чтобы хотя бы 15 лет из всего вот этого, перечисленного выше, были счастливыми. Мне нравятся магловские термины, люблю ими оперировать, так вот, у них есть еще и "КПД". Это аббревиатура такая, да-да я тоже думаю, что маглы не умеют такими вещами заниматься. Вот у нас как звучит - СОВ, ЖАБА... Нет, ЗоТС, конечно, не удались... Ну я же от темы ухожу. КПД значит Коэффициент Полезного Действия и измеряется он в процентах (процент - это одна сотая часть чего-то, принимаемого за целое) или в сотых долях (целое принимается не за сто, а за единицу). Так вот, если посчитать КПД жизни маглов, то окажется, что оно, это КПД, меньше 20%, и это самый оптимистичный расклад! Понятно, что средний возраст магов намного превышает средний возраст маглов, в некоторых случаях даже в два раза, а уж к восьмидесяти годам маги успокаиваются, начинают разбираться в жизни, мудро взирать на внуков и иных почитателей, говорить такие умные вещи, что они (и внуки, и почитатели, да и все остальные) сразу понимают: Вот если у жизни есть смысл, то он (даже нет, Он. Или даже ОН) его точно знает.
Так что "Кризис среднего возраста" - это не про магов. Если уж копаться в наших проблемах, то я бы назвала категоричную нехватку адреналина. А как следствие необдуманные, рискованные поступки (иногда смертельно опасные. Именно из-за этого средняя продолжительность жизни мага 97.5 лет), хандра, тоска и так далее.
На долю каждого мага выпадает война. Не магическая - так пожалуйста, магловские бои не на жизнь, а на смерть. И практически каждый второй (по необходимости или просто по желанию) принимает в этих войнах участие. Для магов такие вещи крайне редко бывают опасными, потому что всегда существует возможность аппарировать с поля боя, а уж на месте боевого действия обычно такая неразбериха, что исчезновения никто и не заметит."
Из разговора с Эвгленой Грин, Мастером Магловедения, главным консультантом Министерства Магии по вопросам взаимоотношений с маглами. Постоянно проживает в магловском Лондоне.
Спать было невозможно. От криков Дерека не спасал и двойной слой подушек - уткнувшись в одну, Дерек пытался хоть немного заглушить свои стоны, второй Дор накрывал голову.
Это была очередная бессонная ночь в полевом госпитале. И если не учитывать это, то все складывалось более-менее хорошо. В отличие от Дерека, никаких ампутаций у Дора не будет. Ранение, хоть и тяжелое, но не смертельное, а после военных будней забота в госпитале напоминала рай.
Конечно, убранство не отличалось изыском. Кровать была жесткая, но это была кровать, белье серое, но... да, это белье. И так далее и тому подобное. Да здесь было и потише - все же боевые действия намного южнее, и днем разрывы снарядов даже не были слышны. Правда ночами кровавые тени возвращались, но Дор остатками разума понимал, что две трети этих теней - порождения его мозга, воспаленного и уязвленного войной.
Дор лежал, изучал потолок в полосках света из окна, бросив попытки спрятаться в тишине. В голове по кругу тянулась строчка из какой-то детской считалочки:
- Котенок с черным носом все время хочет спать...
И так далее. Да, и тому подобное.
Он встал и, слегка пошатываясь, дошел до двери. Он пошарил в карманах и вытащил помятую пачку сигарет. Оставалась только одна, и ее лучше бы сохранить, но курить хотелось до невозможности. Руки тряслись, и он никак не мог зажечь спичку. Вдруг чья-то рука вытащила из его дрожащих пальцев коробок, и Дор обернулся. Рядом стояла медсестра, он видела ее пару раз рядом с Дереком и еще с Ньялем, который умер несколько дней назад.
- Мне надо покурить, - начал объяснять он, панически боясь потерять последнюю сигарету.
Медсестра была молоденькой, лет двадцати с небольшим, и он гадал в уме, к какой же из двух категорий молоденьких медсестер она относится. К фанатикам, строго исполняющих предписания врачей, или же к Понимающим.
Девушка хмыкнула и достала спичку из коробка.
- Помочь? - спросила она.
Дор с обожанием смотрел, как легко она чиркнула спичкой, вызывая пламя.
- И добыл людям огонь Прометей, - продекламировал он, затянулся, минуту поблаженствовал, потом представился. - Дор.
Она внимательно смотрела на него, и потом сказала:
- Тана, ударение на первый слог.
Постояв у палатки-палаты не больше минуты, она ушла. Дор докурил и вернулся в кровать.
Он проснулся, когда кто-то схватил его за руки. Он попытался вырваться, но не получилось. Он чувствовал чьи-то холодные липкие ладони у себя на лице, но в полной темноте не видел ничего. Где-то рядом кто-то захихикал. Смех был знакомый.
- Кто здесь? - спросил он, все еще пытаясь освободить руки. Безрезультатно.
Справа послышался еще один смешок. Прямо у самого уха, и он повернулся в ту же сторону лицом, но так ничего и не увидел.
- Глупый-глупый Дор, - послышалось уже слева. И Дора передернуло, когда он узнал голос.
- Ньяль, - спокойно позвал он. - Ньяль, что тебя держит здесь?
Смех прекратился, превратился в плач.
- Дор, это все она, это все Хель. Дор. Она все еще здесь, и я все еще здесь. Почему, Дор?
- Кто она, - говорил он, словно с маленьким ребенком, - Ньяль?
- Хель. Разве ты ее не знаешь? Самая красивая... Она идет сюда! Держись от нее подальше, Дор!
Темнота исчезла, но сменивший ее свет обжег Дору глаза, и он старался закрыть их, но не получалось. Веки словно испарились. Внезапно освобожденные руки пытались отгородить лицо от обжигающего света, но совсем не служили преградой. Свет жег, ослеплял, и Дор вдруг увидел, как его мозг, его душа скукоживаются на этом свету, и умирал каждое мгновение.
- Нокс, - надрываясь, кричал он. - Нокс! Нокс! Нокс!..
- Дор, проснитесь, - кто-то убеждал его, тряс за плечи.
- Нет! - он закрывал глаза руками, отгораживался от голоса и шептал, - слишком ярко, понимаете?
- Дор, поверьте мне, приоткройте глаза. Если свет будет слишком ярким, вы тут же закроете глаза. Мне нужно осмотреть их.
- Дор, дружище, здесь вполне темно, - услышал он голос Дерека и почему-то поверил. Нехотя, он приоткрыл глаза и увидел воспаленными глазами обеспокоенное лицо, обрамленное волосами - медной проволокой. Цветы - незабудки - на прикроватном столике. Окно, не прикрытое занавесками. А за окном - синее полуденное небо.
Женщина - доктор, как он сейчас вспомнил, - смотрела на него и улыбалась.
- С вами все в порядке, - сказала она. - Просто кошмар, наверное.
Он улыбнулся в ответ и вспомнил, что ее зовут Хелен.
- Пока вы спали, у нас появился новенький, - сказала она, кивнув на новую кровать.
Когда через два дня новенький заговорил, он рассказал, что его зовут Дарен и как его отряд послали с операцией. Рассказывал он мало, совсем без подробностей, так что выводы было делать сложно, но Дор решил из истории, что отряд попал в засаду. Впрочем, только ужасные раны Дарена убедили Дерека, что новенький не подставил свой отряд, да и то не совсем. У Дора же был свой взгляд на произошедшее. Он выгадал время, когда Дерек не мог бы их подслушать, и подошел к Дарену.
- Как удивительно быстро ты поправляешься, - сказал он. - Курс продвинутой медицины в Хогвартсе?
Дарен ошарашено кивнул и хотел что-то спросить, но передумал. Это был последний раз, когда Дор и Дарен разговаривали о магии, потому что каждый убежал сюда, в мир маглов, чтобы воевать.
Да, после того случая Ньяль к Дору больше не приходил. И Дор считал, это из-за того, что он начал избегать Хелен.
Светит солнце и Дор улыбается, подставляя лицо лучам ультрафиолета. Он лежит на берегу реки. Говорят, сегодня праздник. Что-то вроде перемирия. Все радуются, им даже выдали праздничный паек.
Он слышит шум и плеск и пытается с закрытыми глазами угадать, кто и что делает. Он думает это дети забавляются с утками, но когда он открывает глаза, он видит, что это Тана с задранными юбками полощет белье и смеется. Когда она встряхивает мокрые простыни, кажется, что птицы хлопают крыльями по воде, думает Дор. Его завораживает смех и молодость, обескураживает простота и странное имя. Дор заинтригован, может, даже влюблен, но совсем ничего серьезного.
Он видит Хелен, и привычное чувство отчуждения тут как тут. Он всерьез считает, что доктор причастна к смерти Ньяля, иногда он даже следит за ней. Но сегодня перемирие. Дор отдыхает. Он молод и почти здоров, жизнь только начинается. Он почти готов уйти с войны, но хочет дождаться ее окончания.
Рыжеволосая женщина подходит к самой воде, она что-то говорит Тане, и вдруг Дор чувствует смутное беспокойство. Но Хелен не входит в воду, она сидит на берегу, не зная, что Дор пристально наблюдает за ней.
Дереку становится хуже с каждым днем. Дору жаль его, но он не может ничего сделать. Дор достаточно молод, чтобы его эгоизм еще брал верх над его благоразумием и благородством.
Дор снова обедает на берегу реки. Совсем скоро война будет закончена, уже ведутся переговоры, поэтому здоровый Дор остается в госпитале. Он ест хлеб и пьет молоко. Когда рядом оказывается Дарен, Дор продолжает есть. Он очень спокоен. В отличие от Дарена.
- Что ты делаешь? Зачем ты снимаешь мои заклинания с Дерека? - кричит он.
- Я не знаю, о чем ты говоришь, - говорит Дор, отрывая еще кусок от хлеба, который купил в деревне.
- Я накладываю заживляющие заклинания на Дерека, - говорит Дарен, понижая голос, но все так же зло.
- Зачем? - удивляется Дор.
- Я могу ему помочь и я ему помогаю.
Пауза. Дор обдумывает слова. Он думает, что маги идут на войну не для того чтобы лечить. Воевать, убивать - за этим. Получать всплеск адреналина, разнообразить жизнь. Но слова Дарена приоткрывают завесу для Дора. Он понимает, что за этот год, проведенный в мире маглов, хорошо ему было только здесь, где война была не столь близка и очевидна. Он понимает многие вещи, он думает о том, что не любит убивать людей. Он думает о смерти.
- Во-первых, - говорит он, чтобы Дарен ушел от него и оставил наедине со своими мыслями, - я не снимал заклинаний. Мне даже не надо что-то доказывать, Дарен, у меня нет здесь палочки. Во-вторых, и я хочу, чтобы ты подумал об этом, не всем можно помочь. Возможно, это судьба Дерека умереть здесь и сейчас.
Добавлено: 09 мар 2007 16:50
Hollyk
Pairing: Загадка, не очень сложная.
Summary: во мне есть четыре Снейпа и пятьсот три Гермионы…
Lumos.
- Расскажи мне сказку.
Маленькая девочка, лет пяти, неуклюже топала в мою сторону. Дети, они всегда так, чувствуют, что я не смогу им отказать. Даже в таком дерьмовом состоянии, в котором я находилась сейчас. Черт побери! Где-то в городе сейчас другой малыш никак не хочет осознать, что его мама больше не придет. По моей вине. Но ребенка не было в данных! Не было!
- Про что? – спросила я, искренне надеясь, что смогу отделаться теми историями Братьев Гримм, которые я смогу вспомнить. Придумывать сейчас было бы не лучшей идеей.
- Про серых, - малышка уже подошла к моей скамейке и, сложив руки у меня на коленях, приготовилась слушать. Я к рассказыванию подготовиться не сумела.
- Про кого?
- Про серых, - терпеливо повторила девочка, а затем начала старательно выговаривать, явно за кем-то повторяя. - Про тех, кто не является белым или черным. Добрым или злым. Про обычных людей, понимаешь?
Я заглянула в не по-детски серьезные глаза, но ничего не успела ответить, потому что кто-то произнес, серьезно, но нежно:
- Милая, не мешай леди, у нее был тяжелый день, и она очень устала.
Девочка тут же отскочила от меня, вспомнив, наверное, указания родителей, не подходить к незнакомым людям. Я подняла глаза на говорившего. Это был молодой человек. Хорошо одетый, если это важно. А еще он был так занят своей дочерью, что я могла только по-белому позавидовать им обоим. Еще бы! Кроме друг друга им не нужен был никто! Я слегка улыбнулась. Пусть я больше никогда не увижу эту семью, но помнить я их буду. В моей профессии важно помнить что-то такое, хорошее.
Наконец подняв девочку на руки, он посмотрел на меня. И в таких безумно знакомых глазах промелькнули искорки удивления.
- Ты?
Честно говоря, именно это я и хотела сказать. Но я молчала, потому что кое-что поняла. Кое-что, что довольно зло посмеялось над моими же мыслями несколько мгновений назад.
Девочка, продолжая сидеть на руках у своего самого любимого человека. Возможно, теперь у единственного любимого человека.
- Папа, ты знаешь тетю?
- Чари… - он посмотрел на дочь, видимо так удивившись мне, что позабыл о ее присутствии. – Ты не могла бы еще немного погулять? Это долгая история. Я расскажу тебе по дороге домой, - предложил он, увидев упрямство на лице дочери.
- Я не думаю, что имеет смысл отпускать твою дочь гулять. Нам не нужно разговаривать. Я сожалею, но это все, что я могу тебе сказать, - я опустила глаза, всем своим видом показывая, что разговор закончен.
Ему мои планы, видимо, не понравились.
- Моя дочь. Ты правильно это заметила. Моя. Поэтому, Чари, подожди немножко неподалеку.
Девочка, надув губки, отошла. Обиженно посмотрела на отца и отошла еще дальше. А он подошел ко мне и сказал. Тихо-тихо. Наверное, чтобы Чари не услышала.
- Я почти ничего не знаю, - он поймал мой удивленный взгляд и продолжил, - я просто не успел навести справки, так торопился сюда, узнав, что Лисе не придет.
Он сел рядом и внезапно отчаянным голосом произнес:
- Я не знаю, как ей сказать, - он смотрел на Чари. Та, уже забыв про обиду, забавлялась с голубями. Потом, опустив голову на руки, он спросил. – Скажи, ей не было… больно?
- Что ты хочешь, чтобы я ответила? Это не я… убила ее. Молодые авроры, это было их первое задание. Сам понимаешь, увидев смерть своих друзей, они захотели отомстить как можно более жестоко. Я не успела их остановить.
- «Смерть своих друзей»? – переспросил он.
- Она убила троих, защищаясь.
- Трое молодых людей на одну женщину? Теперь в Министерстве такие порядки? – грустно, но с ехидством спросил он.
- Их было больше. И молодых людей, как ты выразился, и она была не одна. Мы вообще не разрабатывали ее, более того, она должна была остаться живой и пройти суд. Знаешь, у нас не принято убивать женщин. Только в критических ситуациях. Трое погибших – критическая ситуация. Но весь ужас в том, что у нас запрещено убивать матерей. А по всем документам у нее не было ребенка! Только потом раскопали новые сведенья…
- Я подам в суд. Обвиню вас в халатности. Тех, кто ее убил, накажут. Может быть, добьюсь оправдания посмертно, - он бросил еще один быстрый взгляд в сторону дочери.
- Любое наказание понесу я. Потому что я была старшей в группе. Наказания могут быть различными. Реально добиться нескольких лет Азкабана, надо же его заполнять потихоньку после восстановления. Если потрудиться, то я могу сесть и пожизненно. Это что касается первого дела. Оправдания ты не добьешься. Никакими путями. Потому что тогда полягут не только моя голова, но и головы многих вышестоящих чиновников. Так что логичнее заняться только одним делом.
- Господи, ты так все описываешь, что я скоро заплачу от жалости к тебе, - усмехнулся как давным-давно он.
- Мне наплевать на твои эмоции. А вот твоя дочь скоро замерзнет. Если тебе так не терпится поговорить со мной, то возвращайся через час сюда. Так и быть, я подожду.
Не говоря ни слова, он встал, подошел к дочке и, подняв ее на руки, неторопливо пошел к выходу из сквера.
Проснулась я из-за того, что кто-то теребил плечо. Видимо, гримаса боли и недовольства отразилась на моем лице, потому что от меня все же отстали.
- В вашей знаменитой школе разве не учат тому, что спать на холоде нельзя?
Я проигнорировала его слова.
- Что у тебя с плечом?
- Ничего.
Он посмотрел на меня с такой мерзкой жалостью, что, если бы не плечо, убила бы.
- Вставай. Так и быть, провожу тебя до дома. По пути и поговорим, иначе ты опять уснешь.
- Как мило. Вот только я не собираюсь домой.
- А как же твой отец?
- Мой отец умер, и ты прекрасно это знаешь, - неужели я действительно разозлилась? Я, та, кто виновата в смерти его жены. Как ты, такая мразь, можешь обвинять его в чем-то?
- Когда?
- Через неделю после того, как я закончила школу.
- Как это случилось? Неужели после всего того, что ты сделала для свержения Темного Лорда, тебе не могли предоставить охрану?
- Видимо, нет, - я слабо улыбнулась. – Пожиратели тогда были еще сильны и напали на наш дом.
- Я сожалею.
- Значит, ты можешь понять, почему я не хочу возвращаться домой.
Внезапно он улыбнулся, так туманно и нежно, что я сразу поняла, о ком он думает.
- Это правда, что ты обещала Чари рассказать ей сказку?
- Ну, обещала – сильно сказано, но мои действия можно расценить и так, - пожала я плечами и снова поморщилась от волны боли.
- Тогда прошу проследовать в мой дом, сегодня, когда я скажу ей, ты ее успокоишь, - в его голосе послышался металл, когда он увидел мое испуганное лицо.
- Я не могу… Я… - я не могла подобрать слов, - Не считай меня бесчувственной скотиной, я не могу, ты сам не представляешь, как это сложно…
- Зато у тебя опыт большой, проверено на собственной шкуре, так сказать, - теперь, когда речь шла не о его дочери, из его голоса исчезли все эмоции, кроме ехидства и ненависти.
Я молчала. Собственно, мне нечего было ему сказать. Он ведь так говорил, потому что сам никогда не чувствовал, что это такое. Что он может сказать девочке. «Чари, твоя мать умерла, но ничего страшного, без нее даже лучше»?
- Я никогда не была у тебя, я не могу аппарировать.
- Ничего, тут рядом есть камин, подключенный к каминной сети.
Пока мы идем от деревни, расположенной рядом с его имением, собственно к его имению, мы молчим. Я знаю, что он всегда был молчаливым. Да и ему сейчас, конечно, есть о чем подумать. Я молчаливой не была, но то, что я изменилась, для меня уже давно не секрет. Я не произношу ни слова даже тогда, когда падаю, поскользнувшись на мокром мосту. Подниматься на скользком месте, не опираясь на левую руку, довольно сложно, но я упорно пробую раз за разом. Я слышу, как он подходит ко мне, но я не поднимаю голову, слишком сосредоточенная на подъеме всего тела. Вдруг он молча притягивает меня к себе, и каким-то невероятным образом я вдруг обнаруживаю себя стоящей на ногах, но это все остается словно в тумане. Он прижимает меня к себе, и какое-то мгновение я, уткнувшись лицом ему в грудь, вдыхаю его запах. Но все это длится столь малое время, и он отстраняет меня. Я поправляю мантию, очищая ее от прилипших листьев и грязи, пытаясь восстановить безразличие на лице. Получается ужасно. Ужасно плохо. Наконец, залатав прорехи в своих доспехах, я делаю шаг и… снова поскальзываюсь. Он ловит меня в падении, и дальше он идет, держа меня за руку. Когда в следующий раз я поскальзываюсь, я утыкаюсь носом ему в спину и снова чувствую столь знакомый мне, его, запах. Все это время мы молчим, и я снова представляю, о чем он думает. Наконец, бесконечный мост заканчивается, и я облегченно вздыхаю, но он не отпускает мою руку.
О чем, черт побери, мы с тобой молчим?
Он тихонько прикрывает дверь и поворачивается ко мне.
- Зачем ты привез меня сюда, если не разрешил даже приблизиться к твоей дочери? – спросила я, поднимаясь с дивана, на котором просидела часа 4, наверное, пока он читал для Чари вводный курс во взрослую жизнь.
- Я обманул тебя, - легко говорит он.
Мы в кабинете, скорее всего. Несколько книжных стеллажей – пока я ждала, изучила. Много магловской литературы, слишком много. Даже удивительно. Небольшая комната ничем не освещена, не горит даже камин. Довольно холодно. Очень холодно, если честно.
Он стоит у бара, копается в бутылках.
- Будешь что-нибудь? – говорит он.
- Нет, - говорю я. – Если я тебе не нужна <мне кажется, или это действительно звучит… странно?>, я ухожу. И если я захочу выпить, я схожу в ирландский бар рядом с моим домом.
- С больной рукой? – О, боже мой, он приподнял бровь. Я знаю, что он так умеет, я правда знаю. Отпусти меня.
- Дома я разберусь с ней. Там ничего серьезного, - говоря это, я автоматически взмахнула левой рукой, отчаянно жестикулируя. Всю левую половину тела тут же пронзила боль, ноги подкосились, и я мешком осела на пол.
Я увидела, как он выпустил из рук бокал, из которого пил, и бросился ко мне. Бокал разбился, и янтарного цвета жидкость пролилась на ковер. Он упал рядом со мной на колени и взял в ладони мое лицо. Я попыталась улыбнуться и потеряла сознание.
Я пришла в себя на том самом диване, но не сразу это поняла – ярко горящий камин совершенно изменил комнату. Я в одном лифчике и брюках. Моя одежда кучей свалена на полу, и я могу видеть свою рубашку. Рукав весь в крови, как я и предполагала.
Я изучаю свою руку и тихо ругаюсь – тоненькая голубая сеточка, явно магического происхождения, покрывает всю мою руку вплоть до пальцев и по плечу переходит на шею, грудь и постепенно исчезает на талии. Я не знаю, что это, но уверена – ничего хорошего в этом нет.
Я слышу шаги, и когда поднимаю голову, вижу его. Он снял мантию и закатал рукава у снежно-белой рубашки. Он несет бинты и какие-то зелья. И все вместе – то, что я у него дома, в соседней комнате спит его дочь (я же могу на секунду забыть, что я убила ее маму и его жену, и представить, что это и моя дочь тоже?), он собирается обрабатывать мою руку, заботиться обо мне – это все настолько… уютно.
- Что это за проклятие? – спрашивает он.
- Я не знаю, кажется, что-то новое.
- Что-то новое, - передразнивает он. – Сразу видно, что ты не из Слизерина.
Он наливает мне какое-то зелье, и я опознаю его уже даже не по запаху – по цвету, консистенции или чему-то еще. Сонное зелье. Я даю себе мысленное обещание не пить его ближайшие три дня, потому что я помню, что зависимость от этого зелья не лечится. А еще, я не успеваю додумать и проваливаюсь в сон.
Я просыпаюсь, когда еще темно. Мы лежим на кровати, и он обнимает меня, прижимает к себе, и я в тысячный раз поражаюсь, насколько мы подходим друг другу. Я осторожно выпутываюсь из его объятий, и он не просыпается. Когда я застегиваю свою окровавленную рубашку, я изучаю его. Он так и не разделся, значит, он полночи провозился со мной. Во сне его лицо теряет всю напускную холодность, эту ужасную аристократичность. Во сне он совсем молодой. И одинокий, беззащитный.
Я люблю тебя, внезапно думаю я перед дезаппарацией.
- Я ухожу, - говорю я, когда Тонкс заходит в кабинет. Она вздрагивает, потому что совершенно точно не ожидала увидеть здесь меня, сидящую в темной комнате. Мне интересно, через несколько лет я тоже потеряю эту болезненную осторожность?
Тонкс подходит к моему столу, я сижу рядом с ним на полу.
- Что произошло? – спрашивает она. – Это из-за вчерашнего? Из-за Миллисент Малфой?
- Да, - вдруг отвечаю я. – Даже у Пожирателей Смерти есть семьи, как видишь. Хотя, если бы я вчера не встретила Малфоя, я бы даже не подумала уходить. Ты, наверное, не знаешь, но, когда мы учились в Хогвартсе, мы все были уверены в том, что уж кто-то, а Малфой точно станет Пожирателем Смерти. Но он оказался гораздо умнее, он вообще не участвовал в сражениях. Он завел себе семью, заботится о дочке, устроился на работу, увеличил свое состояние в несколько раз. Он просто живет, представляешь? Пока мы умирали и убивали, он день за днем жил и все. Разве он не был прав? Тонкс?
- Кто-то должен был это делать, ты же понимаешь. А если бы ты не понимала, ты бы никогда не пришла сюда, ведь так?
- Так, но ведь все кончено, Тонкс. Гарри уничтожил Его. Я, наконец, это поняла. Я не хочу превращать свою жизнь в войну. Вернее, я уже превратила, но для меня настало время остановиться.
- Я не буду тебя уговаривать остаться, не надейся. Ты же знаешь, что скоро я сама уйду, я и сейчас работаю только с бумагами.
Тонкс встает, отряхивает колени и протягивает мне руку. Я поднимаюсь с пола, и некоторое время мы просто стоим и улыбаемся друг другу.
- Так чем ты будешь заниматься? – интересуется Тонкс, поливая цветы на подоконнике.
- Не знаю. Продам свою квартиру, куплю поменьше, однокомнатную, на разницу поживу некоторое время, пока не найду себе другую работу.
- Однокомнатную? Да, меньше покупать смысла нет, - улыбнулась Тонкс. Это она когда-то посоветовала мне переехать, мол, квартира меньше дома, и там будет не так одиноко. Начала я с трехкомнатной квартиры. И, правда, стало легче. Поэтому два года назад я продала ту квартиру и купила двухкомнатную, ее я сейчас и собираюсь продавать. Может, время все же умеет лечить, а, может, эта квартирная терапия действует, но я смогла отпустить отца.
Когда Аластор заходит в кабинет, я складываю в большую коробку свои вещички. Я говорю:
- Вот твоя чашка кофе. Вот мое заявление об уходе. Вот это мои вещи, вот я, и я ухожу.
Он поворачивается к Джону, который стоит за ним и смотрит на меня. Аластор говорит:
- Джон, у тебя появился стол. Помоги-ка с вещами.
Я передаю коробку Джону, и Аластор обнимает меня. Сентиментальный старик, кто бы мог подумать.
Когда мы с Джоном подходим к выходу из Министерства, кто-то окликает меня, я оборачиваюсь. Это Невилл, он кидает мне яблоко. Оно желтое как солнце, наверное, Невилл сам вырастил его. Я забираю у Джона вещи, откусываю кусок от яблока и выхожу на улицу. Солнце выглядывает из-за туч, и я думаю, что все будет неплохо.
На следующей неделе я сижу в поезде. У меня с собой бутылка шампанского, две свечи и пакетик миндаля – я еду домой на Рождество.
Когда огни Лондона остаются позади и поезд с разбегу ныряет в кромешную тьму, мне становится спокойнее. Словно какая-то маленькая пружина внутри меня разжимается.
Если вглядываться в темноту за окном, то можно увидеть маленькие станции, а на них людей. У них красивые лица, и мне хочется познакомиться с ними всеми, хочется, чтобы они подсели ко мне в купе… Но поезд проносится мимо, увозя меня домой.
Качели легонько покачиваются, протяжно скрипя. Я отталкиваюсь ногами от земли, и небо надо мной тоже качается. Звезды то на миг притягивают меня к себе, то отпускают – да, я знаю, что двум Лунам нет места на небосклоне. Мне страшно идти домой и страшно сидеть в темноте – я зажигаю свечи, и звезды, как дикие звери, отпрыгивают от огня. Воск капает мне на ладони и застывает. Знаете, это не больно. Это… это как когда тебе подарили букет роз, и ты крепко-крепко держишь цветы, и шипы впиваются в руки, но это приятно. Или словно гладишь ёжика. Иголки двигаются под пальцами, а ёжик пьет молоко из миски и ворчит.
Я сижу так долго-долго, пока свечи не гаснут, и тогда я бегу в дом.
В темноте все совсем как в детстве. Маминой лаборатории не видно, папиной комнаты тоже. Луна светит прямо в окна кухни, и я открываю бутылку шампанского. Раздается такой громкий хлопок, словно что-то взорвалось, и я почти роняю бутылку на пол – в темноте все слишком как в детстве.
Среди ночи начинается дождь. А где-то в четыре утра кто-то начинает колотить в дверь. За окном ливень. То и дело раздаются раскаты грома.
- Санта? – громко спрашиваю я, подходя к двери.
- Санта, я была плохой девочкой, - говорю я, открывая. За дверью темно, впрочем, дома тоже. С улицы тянет влажностью.
- Люмос, - шепчу я. Феникс срывается с конца моей палочки и обнимает лицо Драко Малфоя.
- Впусти меня, я промок до нитки, - требует он.
- Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, хватаясь за голову. Башка раскалывается.
- Лавгуд, - тянет он, отодвигая меня в сторону, - да ты пьяна.
- Да, - говорю я.
Больше ничего не помню.
Ну, то есть, нет, не так.
Помню.
Помню его ладони – шершавые и теплые – на моем лице. Помню пыльный деревянный стол. И его волосы у меня во рту, почему-то карамельные на вкус. И гром за окном. И его глаза в вспышках молний – безумные-безумные. Совсем как у меня. И счастье.
Такое не забывают, знаете ли.
А утром я проснулась.
Лежу и смотрю, как пыль в воздухе кружится и кружится.
- Чари здесь понравится, - говорит Драко.
- Надо будет только качели покрасить.
- Нет проблем.
The End.
…но во мне нет ни одной Луны. Ни одной. Даже половинки нет.
Все что у меня есть – любовь к ней. Любовь в ее чистейшем проявлении – потому что завидовать Луне так же страшно, как завидовать Гарри. Я не люблю вот эту Луну, которую я пишу. Но когда я люблю, я не могу остановиться. Эта Луна слишком рациональна и скудна, она потеряла всю свою волшебность. Она слишком сильно я и слишком мало та Луна, которую я люблю.
Добавлено: 26 авг 2007 20:46
Hollyk
Pairing: Загадка, не очень сложная.
Summary: Как мы делаем больно тем, кому дарим небо, и за сладкие речи нам придется стыдиться (с) Nautilus Pompilius. Они люди-инвалиды. Они "все потеряли что-то на этой безумной войне" (с) те же. В мире, где случаются одни чудеса, другие могут совсем не случаться.
Warning: Или же авторское предупреждение. Я знаю, что мои переходы от одного рассказчика к другому резки, но здесь это входит в конструкцию моего (хм) произведения. Поэтому или вы читаете это достаточно внимательно, чтобы замечать, кто и что рассказывает, или же вы потом не жалуетесь на то, что Джейн почему-то стала говорить о себе в мужском роде.
Aparecium*
*Апарециум – заклинание, которое проявляет невидимые чернила.
- Моя жизнь – чистые страницы, - говорит она прямо мне на ухо.
(Crucio)
***
Здравствуй, дорогой дневник. Меня зовут Джейн. Мне 42 года. Это серьезный возраст, в котором принято оценивать всю свою жизнь, все то, чего ты добился. И это меня немного пугает. Нет, я не считаю, что моя жизнь не удалась, что я мало чего смогла сделать за все эти годы, нет. Просто не в мою пользу тот факт, что я не помню ничего о себе до 20 лет. Да и сама цифра – 20 лет выбрана приблизительно, возможно мне уже 45, возможно, мне нет даже 40. Все может быть. Просто, однажды очнувшись в больнице, я не могла ни назвать свое имя, ни вспомнить своих родственников. Я не проходила по картотекам, у меня не было с собой документов, когда меня доставили в больницу. Я не помнила ничего. Говорят, первые несколько месяцев я даже не понимала, о чем со мной говорят. Я пугалась любой техники, словно всю свою жизнь до больницы я провела на необитаемом острове. Как бы то ни было, с тех пор я не покидала больницу. Выписавшись, я осталась там – мне предложили работу, которая не мешала бы моему образованию. Довольно быстро окончив экстерном колледж, я поступила в медицинский университет, я занималась генетикой… Наверное, все же будет неточно сказать, что я так и не покинула этот госпиталь, ведь я переехала в Англию вскоре после окончания университета (я смогла выбить на это деньги, доказывая, что, скорее всего, в Англии я смогу вспомнить все – звучало неубедительно, но спонсор клиники, в которой я проходила лечение, почему-то поверил), но ведь и там я занялась медициной. На самом деле я последовала за своими друзьями – семьей дантистов, с которыми я познакомилась в медицинском. Я стала крестной их дочери, и давно уже решено, что именно в мою честь ей дали второе имя. Это довольно смешно, потому что Джейн – это мое второе имя, на самом деле меня зовут Эва Джейн, но имя Эва меня не устраивает. В больнице, когда я только поступила туда и еще не впала кому, слышали, как в бреду я повторяла "Эва", и зарегистрировали меня под этим именем. Не знаю, что я этим хотела сказать.
Наверное, я очень сумбурно все рассказываю, перескакиваю с одной темы на другую, но это очень сложно – описывать свою жизнь, не какую-то ее часть, например, медицину, а полностью – все, что я про себя знаю.
У меня небольшой дом в пригороде Лондона, я зарабатываю достаточно для более большого дома, но так как я живу одна, мне он ни к чему. Конечно, я могла бы переехать в более дорогой район, но я уже привыкла к этому, так что менять свое место жительства не собираюсь.
На самом деле нельзя сказать, что я живу одна – в моей жизни все еще есть Снейп. Да ты, конечно, знаешь его, дорогой дневник, ведь именно он подарил мне тебя. Да, с годами мы так и не стали типичной семьей с длинными долгими вечерами у камина, общими затратами и проблемами. Я не знаю. Не хочу знать, почему мы до сих пор вместе. И хватит об этом.
В моем мире ничего не изменяется уже черт знает сколько времени, так что, дорогой дневник, свое традиционное вступление я закончила.
17.08.2003, 18 часов вечера
Эва Джейн Энс
***
Вы видите дом. Небольшой, даже не очень красивый, но в целом уютный. Или же спокойный. У дома довольно большое крыльцо, вам еще кажется, что это очень непропорционально. На самой верхней ступени сидит женщина. Ее волосы заплетены в косичку, и вас это почему-то удивляет. Она вся такая, спокойно-удивительная. На ней старые, потертые джинсы и вытянутая, вылинявшая черная футболка, явно мужская. Эта одежда как-то очень ей идет, хотя, вы знаете, на других она казалась бы смешной.
Вы подходите ближе и понимаете, что женщина вас не видит, но не потому, что задумалась, нет, скорее, вы просто смотрите кино или же спите и видите сон. Поэтому вы наклоняетесь над блокнотом в твердом переплете и читаете то, что она в нем пишет.
Она пишет последние слова, буквы четкие и, вы еще думаете, нетипичные для медика. Когда она проставляет дату, вы автоматически смотрите на свои часы. Все точно. Потом вы видите ее имя и словно пробуете его на вкус. Оно очень симметрично. Вы несколько раз повторяете его и решаете, что оно вам нравится. Подумав, вы соглашаетесь с ней, имя Эва ей совершенно не идет. Приторно сладкое, решаете вы. А вот Джейн, такое угловато-мягкое Джейн, вам импонирует. Такое нейтральное Джейн, думаете вы. Фамилия заставляет вас задуматься. Вы думаете над тем, как она сама выбирала ее, потому что, конечно, в госпитале не хватило бы фантазии. Первая женщина, такое четкое J – Иисус и Бытие[1], думаете вы. Вас интересует, было ли так задумано или вышло случайно. Вы смотрите на шею женщины, желая получить ответ, и находите, как вам кажется, - на шее золотая цепочка, но что на ней - не видно, это что-то скрывается за воротом футболки.
Вы снова читаете первые строки и удивленно смотрите на женщину. На самом деле ей сложно дать 42 – хорошая кожа; длинные темные волосы; явно в хорошей форме… "Она очень ухоженная" - думаете вы. "Тридцать пять, - думаете вы, - или пластика". Пока вы делаете эти выводы, женщина откладывает блокнот в сторону, легким движением поднимается и уходит в дом.
Вы смотрите на блокнот. Он не закрыт, и резкий порыв ветра захлопывает его.
***
Два человека в комнате. Темно. Они лежат на матрасе, и их хриплое дыхание (одно на двоих, конечно) выдает, что они не просто прилегли отдохнуть. Так страшно жарко и душно, даже на такой открытой веранде, что сразу становится понятно – это не туманный Альбион. Молодой брюнет поднимается, тянет за собой простыню и кутает в нее свое обнаженное тело. Он подходит к перилам и останавливается. Просто стоит, вдыхая теплый, но не раскаленный воздух. На улице идет дождь. Именно из-за влажности так душно, думает молодой человек, запуская руку в непослушные темные волосы.
Очень тихо.
А потом эта тишина прорезалась таким же тихим шепотом:
- Я люблю тебя.
Человек, который сказал это, не видит лица брюнета – он стоит спиной к матрасу, – а потому блаженно засыпает. По лицу брюнета проходит волна чувств – удивление, надежда, непонимание, радость – пока на нем не останавливается только одно чувство: в широко распахнутых глазах, на напряженных крыльях идеально-красивого носа, на сжатых губах - Ужас.
***
Непростительные вещи.
Все что мы делаем с Северусом – непростительные вещи. Мы сознательно причиняем друг другу боль и, наверное, никогда не остановимся. Боль – это так важно для нас, правда, Северус? Мы уродуем само понятие нормальной жизни. Понятие семьи. Заботы. Любви. Мы ущербны. Мы само воплощение Ущерба в этом чертовом мире. Мы – уродство. Я никогда не видела ничего уродливее нас. Я бы хотела каким-то образом прекратить это, но ты ведь никогда не позволишь?
Все начиналось более чем мирно. Я пришла с работы позднее обычного, задержалась за чашкой кофе с дежурным врачом, Мирандой. Я пришла домой и сразу поняла, что Северус дома, это же так необъяснимо, когда понимаешь, что ты дома не один, что твой любимый человек рядом. Если ему плохо, если ему хорошо. Если все что ему надо – чашка чая с молоком (настоящий британец, я так и не смогла привыкнуть к этой бурде). Если все что ему надо – молчание и понимание. Если…
Я хотела чая. Много чая, да и Северус, сидевший у камина (наверное, все же следует утеплить дом, если даже летом настолько холодно, что приходится зажигать огонь в камине. Впрочем, зимой я остаюсь одна, Северус уезжает в эту школу-интернат, где он работает, а одна я спокойно справляюсь с холодами), всем своим видом просил чая. Я прошла на кухню, скидывая по пути туфли. Пока грелся чайник, прослушала короткую сводку новостей по телевизору и рассортировала утреннюю почту. Среди конвертов было приглашение на свадьбу, я знала, что моя крестница уже не маленькая девочка, но это было очень неожиданно. Я подумала, что это будет отличный повод познакомить Северуса с моей единственной семьей – лучшей подругой, ее мужем и дочерью. В конце концов, Джоанна всегда хотела увидеть моего загадочного профессора.
Я заварила свежий чай, составила все необходимое на поднос и отнесла в комнату.
Когда Северус заметил чай, он улыбнулся и поблагодарил.
- Спасибо, - сказал он, поднимая чашку с подноса, сделал глоток и кивнул, - бесподобно. Привет.
- Здравствуй, - я тоже попробовала чай. Ничего, могло быть и хуже. Кофе, например, я готовлю в сотню раз тошнотворнее. – Я получила приглашения на свадьбу моей псевдодочери, - я улыбнулась. – Не хочешь…
И тут он прервал меня, вскочил на ноги, отпрянул и… заорал:
- Вся твоя жизнь – псевдожизнь, псевдосемья, псевдодочь, псевдомуж! ТЫ хочешь, чтобы я пошел на эту свадьбу, держал тебя за руку, рассказывал смешные истории про НАС с ТОБОЙ? Какие? "ТЫ и [навоз соплохвоста]"? "МЫ обычная семья, которая собирается раз в месяц, трахается и снова разбегается"? "Рассказать, как мы познакомились? Конечно! Джейн попала в аварию, забыла все и вся, потеряла ребенка, пришла ко мне за консультацией, и мы просто переспали! Потому что ей хотелось хоть какого-то тепла, а мне хотелось женщину, которую Джейн напоминает! Только та женщина была замужем, с детьми, да еще и мертвая, а тут ТЫ, нет, твое ТЕЛО подвернулось под руку!..
Я помню, как пролила чай, и кипяток обжег мои руки. Я бы хотела сказать, что я была в шоке, но у меня просто опустились руки. Я была зла, но он меня нисколько не удивил.
- Как. Ты. Смеешь, – клянусь, я слушала себя, и мне казалось, что я не говорю, я словно была гадюкой, и я выплевывала не слова, яд. – Как ты посмел?.. Псевдожизнь? Это моя псевдожизнь! НЕ ЛЕЗЬ!.. Я не Лили, и я никогда не буду Лили, и я ЗНАЮ, что она – единственный человек в этом чертовом мире, которого ты любишь. Но это не повод - слышишь, НЕ повод – втаптывать мои чувства в грязь! Секс? Трахаемся? О боже, Северус, хочешь я дам тебе денег на шлюх? Их много – о, прости, НАС много, похожих на ЛИЛИ! Я не Лили… но это вовсе не значит, что я не человек. И если я люблю тебя – если я ВСЕ ЕЩЕ люблю тебя, – то, может быть, ты можешь испытывать ко мне что-то вроде симпатии, благодарности?
Я замолчала. На самом деле я дала ему слово, но он молчал.
- Иди спать, - сказала я, поднимая с пола осколки своей чашки.
- Нет, - я смотрела на него и не понимала, чего он хочет. Я только что высказала то, что я думала, и… перегорела. Он же еще нет, и я видела в его глазах гнев.
- А если нет, то, может быть, ты уйдешь?
Я поставила на стол целое блюдце и ссыпала в него осколки, один из них глубоко вошел в ладонь, и я с силой выдернула его. Кровь брызнула во все стороны, срываясь с белого острого фарфора, моя ладонь наполнилась моей же кровью, она просочилась сквозь сжатые пальцы и полилась на пол. Он дернулся ко мне с непередаваемой заботой в глазах, но я остановила его я-не-знаю-чем. Выражением лица. Рефлекторным движением назад, от него. Телепатией. Взглядом. Я не хотела его заботы. Я чувствовала себя как замену Лили, и его забота казалась мне именно заботой о сохранности копии, чтобы не забывать оригинал.
- Тебя не существует, - сказала я. - Ты не здесь. Ты где-то там, заперся в своих воспоминаниях, и я даже не хочу копаться в них, потому что они не приносят тебе никакого облегчения. Скажи мне, чего ты на самом деле хочешь. Если тебе действительно нужна Лили, и ты правда считаешь, что я смогу превратиться в нее, и это не причинит тебе боли, то я готова сделать это. Если она тебе так нужна, то почему ты не сказал мне это двадцать лет назад? Это же так просто, ты мог сказать, что я и есть Лили, я бы даже не думала, что я могу быть кем-то другим. Кто такая Эва Джейн Энс без тебя? Я и с тобой-то никто. Пожалуйста, уходи. Уходи сейчас, когда я еще хоть что-то чувствую. Когда ты еще не заставил меня… чувствовать такое полное равнодушие. Пожалуйста.
Он не двигался с места. Тогда я, наверное, сделала самую главную ошибку в своей жизни.
- Сейчас 1997 год, я принимаю [навоз соплохвоста], я признаюсь тебе в любви, ты признаешься в любви к Лили. Ты приедешь ко мне следующим летом, мы не вспомним ни о чем, и я даже буду заботиться о тебе, если ты снова не будешь стоять на ногах. Установка на будущее – я больше никогда не завожу разговора о своей подруге и своей крестнице, ты тоже. С этого момента тебе даже непозволительно знать, как их зовут. И мне совершенно все равно, где ты проведешь эти две недели до сентября.
В его глазах промелькнула благодарность, он ушел, и я занялась своей ладонью. Мне больно, и было больно с самого начала, но только тогда я позволила себе расплакаться.
Сейчас, когда я пишу все это, все что я могу – только радоваться, что я поранила левую руку.
P.S. 24 сентября крестница выходит замуж. Вот так вот, Дорогой Чертов Дневник[2], дети выросли, я постарела. Это _все_ практически закончилось.
19.08.2003, без четверти полночь.
Джейн
Я не хочу жить, Дорогой Дневник. Я всегда буду ждать его. Даже если он поймет меня, пожалеет и не вернется.
***
Что можно ответить на признание в любви? Кроме такого естественного ответа? Зачем люди начинают любить – даже если с самого начала отношений не хотят ничего серьезнее короткой интрижки? Одна порция молодости, одна смелости, две неугомонности и четыре порции отменного, сутки-напролетного секса. Видите, профессор, не прошло и 15 лет после нашего знакомства, и я могу придумывать собственные зелья. Вам не смешно? Я умираю от смеха. И если я делаю такие успехи, то Невилл, наверное, давно стал одним из ведущих мастеров-зельеделов. Вы читаете всякие специфические газеты, не слышали случайно?
Я два года не был в Лондоне.
Эта любовь – это больше, чем я могу принять. После всех этих уверений. В этой великой силе, которая поможет мне. В этой великой силе, которая не раз меня спасала. В этой великой силе, которая настолько испортила мне жизнь, что я просто не знаю, как выкарабкался из всего этого. Из этой грязи. Вы знали, профессор, что любовь – это грязно? Подло? Б-е-с-ч-у-в-с-т-в-е-н-н-о? Что это настолько отвратительно и пугающе?
Когда я узнал про свадьбу Гермионы и Фреда, знаете, о чем я подумал в первую очередь? По любви или нет? Я думал над этим целый день. Я даже не обращал внимания на… Нет, закрытая тема. Профессор Дамблдор говорил, что в Министерстве есть одна закрытая дверь, за ней и хранится… это. Так почему оно там не хранится? Кто открыл эту дверь? Зачем?
Знаете, за что я ценю Вас, профессор? За то, что Вы никогда меня не любили. Не ненавидели… ну по крайней мере не пытались убить, как Том. Оказывается, это так важно, что есть кто-то, кому ты должен что-то не за любовь. Нет, только за то, что Вы спасли мне жизнь. И все. Я спас всех, Вас в том числе, и поэтому мы квиты.
Я не знаю, как быть с теми, кто меня просто любит. Как отдать этот долг, который я отдать обязан и который просто мне не по силам?
***
Я стояла в сторонке и наблюдала за гостями. Пила какое-то дорогое белое вино, старательно улыбалась всем, кто смотрел на меня, и благодарила Бога за то, что крестная мать не пользуется популярностью.
Нет-нет, свадьба была замечательная. Сияющая Гермиона, красавец Фред, рыжий, как и вся его семья, какие-то знакомые с обеих сторон. Полсотни людей, о существовании которых я никогда даже не думала. Тетушки-кузены-однокурсники-учителя-просто-друзья. Но все же это был праздник молодости, и поэтому сейчас, _три_часа_после_начала_банкета_, я сидела в самом дальнем углу, который я только могла найти. Закончилось уже практически все. Джордж, или как там его, однояйцовый близнец Фреда, произнес традиционную речь шафера, полную шуток, которые я просто не могла понять из-за того, что он моложе меня на 20 лет и старше на столько же. Первый танец станцевали. Все сумасшедшие традиции, непонятные мне, конечно же, тоже исполнили. Молодожены уехали. И не осталось ничего, кроме как стоять тут одной и упиваться этим дорогущим вином. То есть, делая все возможное и невозможное, чтобы не думать о том, что я тоже могла испытать такое с… кем-то.
- Разрешите?
Я повернулась на голос. Рядом стоял молодой человек, очень красивый брюнет. Я непонимающе посмотрела на него.
- Смотрите, вы стоите одна, и точно так же один стою я. Мне просто захотелось поговорить с кем-то на чужом празднике жизни, - пояснил он с небольшой улыбкой.
- И вы выбрали безобидную старую леди, которая точно не будет приставать к вам? – произнесла я и поставила бокал на стойку. Хороший треп гораздо лучше пьянки в одиночестве.
- Что вы имеете в виду, говоря о приставаниях? "Старую леди" я комментировать даже не собираюсь, потому что единственная старая леди здесь – это Минерва, но она уже уехала.
- Я говорю про Джиневру, кажется, так зовут сестру Фреда? И ту светловолосую девушку, у нее еще очень смешные сережки. И, в довершение, мою крестницу, которой еще предстоит убедить меня в том, что замуж она вышла, любя Фреда. Когда вы появились, они практически бросились вам на шею.
- А, вы об этом, - брюнет улыбнулся еще шире. – Я два года не был в Лондоне и чуть меньше в Великобритании в целом. Это оправдывает их реакцию?
- О, абсолютно, - я улыбнулась в ответ, не удержавшись. – Кстати, меня зовут Эва Джейн, я крестная Гермионы. Правда, лучше зовите меня Джейн, чем Эва.
- Гарри Поттер, - просто сказал он.
***
- С кем это говорит Гарри? – спросила Джинни, обращаясь к Рону.
- Не знаю, кажется, это тетя Гермионы.
- То есть, она магла? – вопрос прозвучал как-то странно, а Джинни не отводила глаз от этой женщины.
- Да, все родственники Гермионы маглы, ты же знаешь, а что? – Рон даже повернулся в ту же сторону, чтобы понять, что такое увидела Джинни. Ничего необычного. Гарри Поттер что-то говорил, а женщина рядом с ним вытирала глаза – наверное, слишком эмоциональная, как все тетушки. Внезапно Джинни подалась вперед, падая на пол и увлекая Рона за собой. Лежа на полу, слушая сосредоточенное дыхание сестры, Рон уже собирался спросить, что она творит.
И тут зал взорвался.
***
Гермиона появилась в больнице прямо в свадебном платье. Я смотрела на нее и думала, почему у моей дочери должна быть именно такая свадьба.
- Ты не должна была приезжать, - сказала я ей. – Как же Фред?
- Мама, - нежно улыбнулась Гермиона, - Фред стал моим мужем пять часов назад, а ты, папа и Джейн были моей семьей всю жизнь. Что произошло?
Я пожала плечами. Никто не знает.
- В какой она палате?
- Пошли, я покажу, - сказала я, и мы вошли в комнату.
Джейн лежала на обычной больничной кровати и выглядела еще бледнее, чем обычно. Врач, или как их тут зовут, сказал, что она спит и, скорее всего, проснется только завтра, не раньше. Большой выброс энергии, сказал он.
Гермиона присела на краешек кровати и взяла Джейн за руку. Они всегда были близки как сестры, да и я уже очень давно относилась к Джейн как к старшей дочери. У нас была такая семья, такой девичник. Иногда мы собирались все вместе и говорили, играли в карты, пили кофе. Гермиона рассказывала истории про свою школу, опуская магические детали, Джейн говорила про больницу и своего загадочного профессора, мне тоже было и есть что рассказать.
Наверное, в том, что Джейн лежит здесь такая беззащитная, потерянная, есть огромная моя вина – она же пришла одна, без этого человека, а я даже не уделила ей внимания, полностью погруженная в свадьбу моей младшей дочери. Не подошла, не обняла, не спросила, не поддержала. Может, нервы, стресс и вызвали эту ситуацию.
И одиночество, думаю я.
За спиной хлопает дверь, и мы с Гермионой поворачиваемся на звук. В проходе стоит высокий черноволосый человек в длинной черной мантии. Единственные яркие пятна на смертельно белом лице – глаза, черные, как пуговицы. Человек – контраст, отталкивающе привлекателен.
Я слышу голос Гермионы и отмечаю высшую степень удивления в нем:
- Профессор?
Некоторое время он молчит и лишь смотрит на Джейн.
Я догадываюсь, кто передо мной стоит, и, когда он говорит, я, кажется, понимаю, что в нем можно было полюбить. У него очень красивый голос, резкий, но глубокий.
- Чем вы ее накачали?
***
- Гарри Поттер, - говорит зеленоглазый брюнет. Это очень знакомая фамилия, говорит мне мое подсознание. Я моргаю, словно пытаясь помочь себе вспомнить. Когда я открываю глаза, я чертыхаюсь – моя линза сползла.
- Так вы тетушка, кузен, однокурсник, учитель или просто друг? – говорю я, отворачиваясь, чтобы поправить линзу.
- Кажется, я понимаю, о чем вы, - он улыбается, я не вижу, но это слышно по голосу, - я однокурсник, друг и, наверное, в будущем учитель… Что вы делаете? Вам помочь?
- Да, помощь мне бы не помешала. Похоже, мне что-то попало в глаз, и это мешает одеть мне линзу, а без линзы я не увижу, что мне попало в глаз и не смогу вытащить это, - я поворачиваюсь к нему, поднимаю глаза. Все очень расплывчато, но я вижу, как он непроизвольно отступает. Да уж, редкое зрелище – один глаз синий, другой зеленый.
- У меня цветные линзы, - говорю я, поясняя. – Я как ребенок, всегда все теряю, а детям чаще всего…
Но Гарри перебивает меня, я слышу его потрясенный шепот:
- Мама?
Где-то в груди рождается какое-то непонятное чувство, оно переполняет меня всю, с головы до ног, и когда мне кажется – все, я сейчас взорвусь, - я просыпаюсь.
Я не сразу открываю глаза, запоминая это ощущение после_сна. Я слушаю чей-то разговор. Голоса знакомые, но я никак не могу вспомнить, кто это. Я мало что понимаю, особенно то, зачем они так громко ругаются у меня дома, когда они могут разбудить не только меня, но и…
- Гарри, Джейн не может быть твоей мамой.
- Почему? Гермиона, неужели я слышу в твоем голосе собственнические нотки? То, что она моя мама, нисколько не меняет то, что она твоя крестная!
- Гарри, ты сам не веришь в то, что говоришь. Ну, при чем тут то, что она моя крестная?! Она просто не может быть твоей мамой! Как меня зовут?
- Гермиона Грейнджер, но при чем тут это?
- Гермиона Уизли, но это неважно. Какое мое второе имя, Гарри?
- Да при чем тут это? Или ты хочешь сказать, что…
- Да, Гермиона Джейн Уизли, и Джейн – это в ее честь, а я, Гарри, старше тебя почти на год. Смысл не улавливаешь?
Мне уже невыносимо интересно, кто это и о ком они говорят. Я с шумом сажусь и ищу очки на тумбочке, не обращая внимания на наступившую тишину. Наконец, очки найдены, и я поправляю дужки на ушах, очки непривычные, скорее всего не мои, но это замечательные "минус полтора" очки, и я вижу все очень четко.
Я в больничной палате, это понятно с первого взгляда. Рядом с моей кроватью стоят двое – парень и девушка.
- Джеймс, - говорю я, - что случилось? Что я делаю здесь? И где Га…
Я замолкаю, понимая, что это не Джеймс. Я смотрю ему в глаза, в его – мои! – зеленые глаза, и понимание вместе с памятью гигантским грузом падает на плечи.
- Гарри, - говорю я, - Боже мой, Гарри.
***
У меня в ушах словно взорвалась хлопушка.
- Гарри, - сказала Джейн, - Боже мой, Гарри.
Я переводила взгляд с одного потрясенного лица на другое и, наверное, впервые в жизни не знала, ни что сказать, ни что сделать.
Такого не бывает, - кричал мой разум. Такого просто не может быть.
Но я смотрела на Джейн, на такую родную и близкую Джейн, и понимала, что это есть, это существует, и надо срочно придумать, как с этим жить.
Рядом раздался хлопок, и я посмотрела в ту сторону.
Гарри не было в комнате.
Я начала говорить, еще не придумав, что скажу.
- Не расстраивайся, Джейн, - сказала я, поворачиваясь к кровати лицом и останавливаясь – в комнате не было никого, кроме меня.
Я села на стул и договорила:
- Ему нужно успокоиться.
"Как они похожи, - подумала я. – Действительно, яблоко от яблони".
Уловив последнюю мысль, я рассмеялась.
Когда меня нашел Фред, я сидела, закрыв лицо руками, смеялась и плакала. Он притянул меня к себе, обнял, и странное чувство обрушилось на меня.
- У меня был сумасшедший день, - говорила я, уткнувшись носом ему в шею. – Я проспала, после девичника у меня жутко болела голова, я почти испортила свое платье, а когда приехала на свадьбу, то чуть не вышла замуж за Джорджа, а когда вдруг поняла, что это совсем не ты, то чуть не убила твоего брата. Произошло много других вещей, Рон чуть не потерял кольца и хотел использовать магию, чтобы найти их… А теперь еще и это.
Фред ласково гладил меня по спине и повторял:
- Все будет хорошо, вот увидишь. Все будет хорошо.
За окном было темно, зарядил привычный унылый лондонский дождь. В холодной палате отделения магических травм госпиталя имени Святого Мунго на меня снизошло ощущение дома.
Все будет хорошо.
***
Она появляется в комнате и сразу кричит:
- Северус, - на последних буквах ее голос срывается.
Она ошарашено осматривает помещение, в котором оказалась. Там пусто.
Нет книг на книжных полках, кроме ее собственных книг.
Нет вечно разбросанных мантий на спинках кресел.
Нет забытых чашек на подоконниках и полках.
Нет ничего и никого, кроме нее и ее вещей. Пустота зияет и сияет, царя в этом помещении, и весь хлам, заполняющий комнату, не может пустоте помешать. На полу валяется дневник в красной обложке. Джейн садится на пол и берет в руки тетрадь, но не саму себя. Она плачет, и когда за окном начинается дождь и гремит гром, никто не приходит к ней, чтобы успокоить.
***
Я сижу в баре.
Последний мой поход в подобное заведение был, кажется, во время выпускного. Я смотрел, как методично напивается Рон, который решил перепробовать все напитки меню. Следил за Гермионой, весь вечер просидевшей в обнимку с бутылкой шампанского. Вздрагивал, когда Симус и Дин заказывали какие-то сумасшедшие коктейли, к которым по традиции подавались огнетушители...
Весело было.
И вот я снова сижу в баре. Что пью? Кажется, виски.
Да, точно, виски.
Что я здесь делаю? Это просто: собираюсь с силами.
Да, уже довольно долго. Наверное, хватит. А то напьюсь и буду не в состоянии разговаривать
Я встаю из-за стойки и иду в угол бара. Время замирает, и каждый шаг дается с трудом. Кажется, я все же напился. В ушах стучит кровь – бум-бум, бум-бум – я останавливаюсь. Выдавливаю из себя:
- Здравствуй, мама.
Лили поднимается и обнимает меня. И это правильно.
***
29.09
У меня все хорошо, впервые в жизни, наверное. В жизни Джейн, конечно же. Через час придет Гарри. Я готовлю обед, оказывается, я неплохо готовлю.
(От Снейпа ни слова)
***
- Привет.
- Привет. Проходи. Давай помогу.
…
- Проходи, чего ты стоишь?
- У тебя красиво.
- Спасибо.
…
- Я купил тебе книгу. "Новейшая История Магии".
- Мне? Вот здорово!
…
- Прости, я все время молчу…
- Уютная тишина, мам. Все нормально.
***
1.01
За окном салют, и я даже не знаю повода. Смотрю, как искры рассыпаются по звездам, словно на миг тоже превращаются в звезды. Гарри стоит рядом и рассказывает о том, какие развлечения устраивают близнецы Уизли. Очень сложно поверить снова, что магия существует. Очень.
(От Снейпа ни слова)
***
- Какой дождь! Как же ты пойдешь? Где ты остановился?.. Где?! Это же на другом конце города!
…
- Гарри, оставайся. У меня есть свободная комната.
…
- Тебе нужно вернуться в гостиницу?.. Тебя там кто-то ждет?
- Нет. Я останусь.
***
5.10
У нас окончательная и бесповоротная осень. Гарри принес букет кленовых листьев. Я вытащила один листок из вазы и вложила в "Алису в стране чудес" на самой последней странице.
Сейчас Гарри наверху разбирается в комнате, что я выделила ему. Я завариваю чай с ромашкой, сегодня купила имбирные пряники.
(Ни слова)
- Гарри! Беги пить чай, а не то опоздаешь![3]
***
Ночью я просыпаюсь и понимаю, что хочу молока. Вот так просто - хочу молока. Я думаю о том, как же это по-семейному. Думаю, что если бы я сейчас был в гостинице, я бы мог продолжать лежать - молока для меня никто бы не купил.
Англия такая спокойная. Здесь все замедляется, движется в каком-то другом режиме.
Я встаю и иду на кухню. Спускаюсь по лестнице, прохожу через гостиную. Молоко и правда есть. Я делаю несколько глотков и подхожу к окну. Не горит ни один фонарь, и только в доме на соседней улице есть несколько освещенных окон. Луна маленькая-маленькая, не блин - так, оладушек.
Когда я уже поднимаюсь по лестнице, я замечаю, что в камине горит огонь. Мама-мама, думаю я, ну как так можно? Сожжешь дом, и все. Только мгновением позже я замечаю, что Лили сидит у огня и что-то читает.
- Почему ты не спишь? - спрашиваю я.
- У меня проблемы со сном, - отвечает она, улыбаясь мне.
Лили садится рядом со мной на диване, и мы разговариваем. Она показывает свое обручальное кольцо, которое носит на цепочке на шее, она рассказывает про то, как долго они спорили с отцом, выбирая мне имя. Я пересказываю ей последние магические новости, чтобы она была в курсе. Я спрашиваю:
- Когда мы уже поедем покупать тебе палочку?
Но не дожидаюсь ответа - Лили спит, положив голову мне на плечо. В свете огня волосы Лили кажутся рыжими, и я понимаю на самом деле, что это моя мама. Я дома.
***
Это случается на следующий день.
- Мистер Поттер, миссис Поттер, - кричит мадам Малкин, выбегая на улицу с пакетами, которые мы забыли в лавке.
И улица замирает в удивлении. В изумлении.
Я чувствую, как мамины пальцы сжимают мою руку.
Откуда-то появляются журналисты, и вспыхивают вспышки. Мама прячется мне за спину, когда вокруг нас собирается толпа.
- Мистер Поттер, я Ирена Степфорд из «Magic today». Это ваша жена?
- Мистер Поттер, вы женились?
- Мистер Поттер, …?
Я смотрю на них в растерянности, сраженный наповал тем, что они решили, что Лили – моя жена. Я даже забыл ответить свое знаменитое «без комментариев».
***
Рано утром босоногая девчонка подбегает к его домику. Девочке пять лет. У нее непроизносимое имя, и он называет ее «Эл». Вернее он-то может произнести ее имя, а вот Поттер нет, и он как-то привык… Эл любит шоколад. Обычный, темный. Она любит, чтобы шоколад таял у нее в руках, и смотрит на это, как на чудо. А потом слизывает с ладошек эти сладкие лужицы. Поттер всегда хотел показать ей снег, вдруг вспоминает он. Эл приносит утренние газеты за шоколад. Поттер называл это равносильным обменом. Он даже не успевает подумать, что снова день наполнен мыслями о Поттере, когда замечает последнего на первой полосе в газете. А потом буквы впиваются в сознание, выжигают свои разрушительные слова в глазах, и он сжимает газету. Драко Малфой тоже возвращается в Великобританию.
***
На следующий день после выхода сенсационной истории про жену мистера Поттера Сириус открывает дверь, и видит Гарри. Тот стоит со смущенным видом, переминается на пороге.
- Гарри! – восклицает он и распахивает руки для объятия, Гарри делает шаг к нему и обнимает, - Гарри, я читал, что ты же… - Сириус вдруг замолкает на полуслове, глядя Гарри за спину. Там, в упор глядя на него, стоит Лили.
- Рем, - шепчет Сириус севшим голосом, а потом, прокашлявшись, кричит: - Рем! – и убегает внутрь дома. Гарри и Лили заходят внутрь и наталкиваются на розоволосую девушку с чайником в руках.
- Рада тебя видеть, Гарри, - улыбается Тонкс, и чуть не проливает чай себе на руки, когда из гостиной вылетает Сириус, таща за собой Ремуса. Впрочем, Гарри перехватывает чайник и, обжегшись, ставит на подоконник. И наступает немая сцена, во время которой Ремус и Сириус просто пялятся на Лили, последняя кусает губы, Гарри дует на обожженные пальцы, а Тонкс смотрит на них всех по очереди и ничего не понимает.
А потом Лили плачет.
И когда она начинает плакать, Сириус и Ремус обнимают ее, и она вдруг начинает смеяться. Плакать и смеяться одновременно. И Сириус, и Рем в один голос что-то говорят, а Лили, захлебываясь слезами, им что-то отвечает…
Когда Тонкс спрашивает Гарри:
- Кто это?
Он отвечает:
- Моя мама.
***
Гарри подает Джейн руку, и она выходит из вагона. По пустому ночному перрону ветер гонит листья, и под ногами матери с сыном они хрустят. Они идут медленно, и когда доходят до Хогвартса, уже начинает светать. Звезды тают в небесах, и Гарри считает их про себя, ведет обратный отсчет. Ему светло и ясно, и он чувствует себя немного счастливым. Джейн же, наоборот, тяжело и мрачно оглядывает замок, что когда-то давным-давно потряс ее и наполнил живейшей радостью и предвкушением. Это первый момент, когда она хочет отказаться от вернувшихся воспоминаний. Жизнь в целом кажется ей долгой и тяжелой, и только Гарри, идущий рядом, внушает какой-то оптимизм. Она смотрит на его улыбку, обращенную к небу, и тянется к его руке, путаясь в широких рукавах мантий. Гарри удивляется, когда Джейн стискивает его ладонь, но не сильно. Что-то меняется в нем. Что-то меняется в них обоих, но в Гарри эти изменения легче и стремительней, потому что душа его молода и, несмотря на все невзгоды и разочарования, он смотрит вперед и видит свет. Прямо сейчас он видит свет Сириуса, и он улыбается знакомой звезде. А потом утренняя заря растекается по небу разноцветными полосками, и окна замка вспыхивают пожарищем, когда из-за горизонта показывается толстый и красный бок солнца. Гарри прикрывает глаза ладонью, ослепленный, а Лили и вовсе отворачивается, с тоской глядя на исчезающий в туманном утре поезд.
У ворот стоит Дамблдор. И нельзя сказать точно, кого он вышел встречать – утро или путников.
Тонкая и острая, как осока, тревога зарождается в душе у Лили, и она ничего не может сделать. В кулаке она стискивает новую и совершенно не опробованную палочку, а сердце в груди – спокойное и тяжелое, как камень – тихонько ноет, и Лили не знает почему.
Лили смотрит на лицо старика и вспоминает, как хотела записывать за ним каждое слово. Он говорил много того, что она не понимала, и она делала пометки на всяких бумажках, чтобы потом разобраться в непонятных словах. С Дамблдором она всегда чувствовала себя так, словно они говорят на разных языках. Она помнила, что однажды он сказал, глядя на кареты старшеклассников, что путники с востока – вестники добрых надежд.
"Какую добрую надежду несем мы, Альбус? Что за добрая надежда в Гарри? В его тяжелом взгляде и пустых днях, что он проводит у меня дома? Что за добрая надежда в его невероятной схожести с Джеймсом – она ранит как молния всякий раз, когда я смотрю на него. Что за добрая надежда в его шагах, таких прямых и обычных, но в которых сквозит неуверенность?"
Лили не знает, даже не может догадываться, что добрые надежды греют душу Гарри, наполняя его сердце делом, долгом, может, даже чем-то еще. И это не пустые слова – добрые надежды лежат в кармане мантии Гарри напротив сердца, и Гарри сам не знает, что эти надежды взорвут его мир, вернув ему утерянные способности.
Так что, со всей уверенностью рассказчика, я заявляю – это было хорошее утро, просто отличное, даже если герои об этом ничего не знали, как и бывает всегда в рассказах.
***
Они все встречают их. Когда Гарри входит вслед за Дамблдором в учительскую, слышатся радостные выкрики, но когда в дверях появляется Лили, они стихают, и Лили чувствует себя неуютно, уже в который раз. Словно она несет с собой молчание в карманах мантии, разбрызгивает его своими улыбками.
Она снова сказала себе, что надо было сюда приехать, что эти люди любят ее. Когда за ее спиной показался Сириус и положил руку ей на плечо, она немного успокоилась.
- Что? В шоке, да? – спросил он, широко ухмыляясь, и она снова почувствовала тоску по Джеймсу. Она бросила его одного там. Его, с кем обещала быть всегда, даже когда время закончится, когда ночь померкнет и солнце перестанет светить.
И вдруг, спохватившись, Лили посмотрела на Снейпа. Он не смотрел на нее, уткнувшись в окно, словно там происходило что-то интересное. Она пригляделась – над лесом летела сова. Но почему? Почему он не сказал никому, что она жива, он ведь знал.
- Гарри, кто это? – спросила Минерва, отворачиваясь от меня. Но я видела слезы в ее глазах. Ну зачем ты плачешь? Я же жива, я стою тут и улыбаюсь.
А через миг меня сжал в объятиях Хагрид:
- Профессор, неужто ослепли? Это ж Лили!
И Флитвик всплеснул руками. И Дамблдор сказал:
- Добро пожаловать в Хогвартс, Лили.
- Но как ты выжила? Как тогда выжил Гарри? – спросила Синистра, поднимаясь из кресла.
- А вот это я и хочу узнать. Мне нужна ваша помощь, - сказала Лили, оглядывая профессоров, - вернее помощь Поппи.
Она не смотрела на Снейпа, потому что все внутри нее перевернулось десять раз и снова, и все никак не останавливалось, она не могла бы точно сказать сейчас, что чувствует, поэтому она хотела заняться наукой – и разобраться наконец с тайной своей жизни.
- Мне не дают проходу журналисты, мы должны выпустить опровержение, и, соответственно, заявить о моем воскрешении. И чтобы не возникло каких-то иных мыслей, я должна разобраться с тем, почему я выжила. Я слышала, Гарри рассказывал, что считалось, что он выжил из-за того, что я пожертвовала своей жизнью ради него, но вот мы оба – и мы живы, и у меня есть, конечно, несколько идей… Но мне нужна ваша помощь.
***
Она сидит в классе Трансфигурации, потому что у Минервы нет сейчас уроков. Минерва заваривает чай, а Поппи раскладывает книги на столе, достает пергамент и перо, которое тут же вскакивает и замирает на бумаге.
- Ты говорила, у тебя есть какие-то идеи, - говорит она, обращаясь к Лили, и та встает с кресла, начинает ходить взад и вперед и пытается объяснить все, что надумала за неделю, которую они с Гарри провели у нее дома, никому не сообщая ничего.
Перо прыгает по бумаге.
- Я плохо спала ночами, - говорит Лили, - и поэтому у меня было много времени для размышлений. Авада Кедавра должна была сработать, ничего не могло ей помешать. И я отчетливо помню зеленый свет, когда Воландеморт проклял меня.
Лили останавливается и смотрит в окно, а перед глазами стоит эта картина. Она слышит крики, и после яркой вспышки перед глазами, Лили снова начинает говорить.
- Потом я не помню ничего. Потом я очнулась в больнице, через два года. В Америке. Никогда до этого не бывала в Америке. А вы были? Нет? Да какая разница… Дело в том, что я была беременна. Мне кажется, это единственным объяснением. Я умерла, защищая Гарри, и поэтому он выжил, но мой ребенок не должен был умереть. Ох, это так сложно. Мне кажется, что сейчас я живу его жизнью. То есть, я хочу сказать, что когда я очнулась без памяти – это так похоже на то, что должен чувствовать ребенок, только родившийся.
- Это имеет смысл, Лили, - сообщает директор, стоя в дверях класса.
Она чувствует, что ее начинает мутить, и спешит договорить:
- Срок был небольшой, а в больнице случился выкидыш. Я не знаю точно, но я могу предполагать. Это такая высокая материя, в которой, наверное, никто не разбирается… Но когда женщина ждет ребенка, у него уже есть душа, он уже с ней. Мама говорит с ребенком, и потом, после рождения, он может помнить некоторые вещи. Мать с ребенком связаны между собой, они практически единое целое, так кого может выбрать Авада Кедавра? Так, может быть, умерла та душа, которая была слабее привязана к земле? Может, это… - она прерывается, потому что ее желудок творит всякие фокусы у нее в животе, и она выбегает из класса, по памяти ища дорогу в туалет. По пути она налетает на кого-то, и этот кто-то удерживает ее за руки. Он спрашивает:
- Что случилось? – и ее выворачивает, она еле успевает отвернуться в сторону. Во рту ужасный привкус желчи, и по щекам текут слезы, а Снейп держит ее волосы, чтобы они не лезли в лицо. Когда она начинает оседать на пол, Северус поддерживает ее, притягивает к себе, нехотя обнимает.
***
В подземельях темно и душно. Снаружи погожий осенний денек, и это ощущается даже здесь, так глубоко внизу. А еще здесь сыро. Каменные стены холодные и мокрые.
- Так ты зельевар. Ну это не удивительно, если вспомнить, как ты увлекался зельями. Но ты профессор, а вот это странно. Неужели тебе нравится преподавать?
Лили бродит по классу, изучает шкафы и их содержимое, пока Северус занимается зельем. Он молчит, даже не просит ее заткнуться, и поэтому она продолжает говорить.
- Стой, подожди. А как так получилось, что ты влюбился в Лили? В меня, то есть, - быстро поправляется она. – Ты никогда не показывал этого. Как ты мог влюбиться в грязнокровку?
Она разворачивается к нему и видит, что он так же мерно помешивает варево. Но память Джейн – годы совместной жизни со Снейпом – показывают то, что не способен заметить кто-то другой. Напряженность плеч, судорожный захват рук, что-то еще…
Но вопреки ожиданиям Лили не чувствует нежности, мятежное, бунтующее чувство поднимается у нее в груди.
- Знаешь, что? Это даже хорошо, что ты молчишь, потому что у меня есть, что тебе сказать.
Он бросает на нее всего один взгляд, но ей – и этому растущему упрямству – достаточно:
- Лучше всех на свете – даже лучше тебя – я знаю твою любовь к Лили, - горько усмехается Джейн, - и именно поэтому ты не должен был оставлять меня одну в это время, когда я только пришла в себя. Ты оставил меня в тот момент, когда память Джейн еще отвергала новые воспоминания, когда она так отчаянно нуждалась в тебе. Ты оставил меня в этот момент. Ты свернул наши отношения, словно все, что было, не имеет значения. И в этот момент, когда ты был здесь, в Хогвартсе, а Джеймс на небесах, у меня внутри все переворачивалось и сейчас продолжает вертеться. Я оказалась совсем не тем человеком, которым всегда себя считала. Мои мысли при прочтении одних и тех же книг были различны. Лили любит этот твой чай с молоком, а Джейн нет. И две моих любви к вам – к тебе и к Джеймсу – вошли в противоречие. И то, что вы были врагами, еще более усугубило ситуацию. И именно в этот момент ты оставил меня. Знаешь, что? Я рада, что так все происходит. Я рада, что мне больше не придется решать этот вопрос – к кому из вас у меня настоящая любовь, потому что я разлюблю тебя. Это несложно. Теперь, когда у меня есть все это - Гарри, память о Джеймсе, свое место в этом мире – я могу отпустить тебя. Я – не ты. Я не буду мучиться от неразрешимых проблем.
Она смотрит на него, ожидая хоть каких-то слов в ответ, и когда он поднимает голову от котла, внутри нее все замирает, и она понимает, что, кажется, наврала сейчас ему, потому что внутри все трепещет и рвется. И, несмотря на память (или же как раз из-за нее) и Гарри, так больно, как не было больно давно. Он говорит:
- Передай Дамблдору, что я сварил нужное зелье. Помфри может за ним прийти.
- Отлично. Как скажешь.
Она чувствует себя мерзко, и, поднимаясь из подземелий, понимает, что все, что ей сейчас надо – хорошая компания и бутылка вина. И впервые за годы у Лили нет проблем ни с первым, ни со вторым.
Часом позже, в небольшой кофейне (одной из самых старых в Хогсмиде), она, Ремус и Сириус будут смеяться и пить коктейли их юности – Эльфье Ухо и Красный Кот.
***
- Вот черт! – выдохнул Сириус, выталкивая Лили из здания. И вовремя – еще одна вспышка, и кофейня бы просто развалилась. Кое-как они с Ремусом смогли оттащить Лили к Визжащей хижине. Рядом было мало жилых домов, и они могли больше не опасаться за возможность пожаров. Искры сыпались с Лили, как если бы она была бенгальским огнем. Вот только ярче и горячее. При всем при этом она явно находилась без сознания.
- Ей нельзя было пить! – вдруг воскликнул Рем, - я кретин. У нее же еще не стабилизировалось состояние после той вспышки энергии, магическое поле еще не пришло в нормальное невозбужденное состояние.
- Делов-то, - достал волшебную палочку Сириус, - наложу отрезвляющее заклинание и все.
- НЕТ! Ты что, не понимаешь? Никаких заклинаний. Поле нестабильно, Лили тут все взорвет!
- И что будем делать? – Сириус задумчиво посмотрел на Рема.
- Ну что? Ничего сверхъестественного. Ты идешь в Хогвартс за… хотя бы Поппи. Или МакГонагл. А я пока послежу за Лили.
***
Гарри сидит в "Трех метлах", когда за его спиной раздается хлопок.
- Ну и кто эта чертовски везучая женщина? – спрашивает Драко, присаживаясь рядом.
- Какая женщина? – удивленно переспрашивает Гарри, глядя на дно стакана.
- Та, что вот тут прячется у тебя за спиной, - тычет в газету Драко. - Она, кстати, рыжая. Не Уизли, часом?
- Нет, это не я, - говорит Джинни, появляясь в дверях паба. – Гарри, Драко, привет. Там на улице грохочет где-то, словно салют. Не слышали?
- А кто тогда? – все так же спокойно спрашивает Малфой.
Вдруг Гарри улыбается. Джинни смотрит на него и не выдерживает:
- Гарри, ты так и не сказал?
Малфой резко вскидывается, но не поворачивается к Джинни, все так же глядя на Поттера.
- Что ты так и не сказал?
- Это моя мама, Малфой. Моя мама.
- Что?!
И в этот момент в паб заваливается Снейп:
- Розмерта, мне нужен плед и фляжка воды. Срочно.
***
- Э, Снейп, привет. Минерва здесь? Можно ее на минуту? – Сириус заглянул в кабинет Северуса. Внутри были и Помфри, и Миневра, и Дамблдор. Они окружили стол Снейпа и о чем-то оживленно спорили, когда Сириус прервал их.
- Что случилось, Сириус? – спрашивает Дамблдор. И Сириус начинает сбивчиво объяснять что-то про магические поля, про нестабильность, про выбросы энергии. Снейп хватается за голову, словно на него напала мгновенная и тупая головная боль.
- Идиоты. Три идиота, - стонет он.
- Северус, иди разберись. Мы тут справимся без тебя.
***
Лили горела. В огне трещали ее волосы, ее одежда, но ничего не сгорало, она спокойно дышала, словно спала, а пламя вокруг нее было опасно кому угодно, только не ей. Ремус смотрел на нее, ничего не предпринимая, справедливо рассуждая, что таким образом она выплеснет больше энергии. Он пытался себе представить, что творится сейчас в голове у Лили, но никак не мог. Это нечестно, вообще-то, лазить по чужим головам, но лично мне скучно сидеть, глядя вот так на огонь, поэтому я загляну. Вы со мной?
Лили видит странный мир.
Незнакомому, постороннему трудно понять все, что думает Лили Джейн. Да что там – самой Лили, знакомой с магией, трудно разобраться. Не говоря уж о Джейн. Но Лили и Джейн – вместе – пытаются разобраться. В голове у Лили есть это нечеткое разделение – брюнетка Джейн и рыжая Лили. Они неплохо ладят, они нашли друг друга и рады этому до чертиков – как же, обе всеми покинутые. Обе такие несчастные в любви. Они не хотят ничего и никому не желают счастья – и только Гарри, только иногда Гарри вытаскивает их из этой трясины жалости к себе, чтобы тут же опрокинуть их в жалость к нему. Когда Лили Джейн не должна острить, бороться с самой собой, делать больно другим, она думает только о Гарри. Она думает о его глазах – не задумываясь о том, что это ее глаза – о белых шрамах на его ладонях. Об изгрызенных ногтях. А в минуты настоящего просветления Лили Джейн видит его душу.
Душа маленького мальчика, излучающая дефицит – дефицит всего и сразу. Еды, одежды, счастья, любви. Особенно – любви.
Итак, Лили видит странный мир. В нем Джеймс жив и счастлив с Лили, Снейп менее упрям и счастлив с Джейн, а Джейн и Лили – добрые соседки, которые собираются за круглым столом, укрытом канареечно-желтой скатертью, с кремовыми розами в центре стола, с маленьким кофейником и пирогами с яблоками, с обсуждением Гарри, с обсуждением его личной жизни, с обсуждением праздников и работы, с обсуждением самой короткой дороги к счастью. Самой короткой.
***
Лили лежит, укутанная одеялом. Снейп поливает ее водой из фляжки. Гарри смотрит на это с тревогой, а Драко с недоумением.
- Нам надо перенести ее отсюда, - вдруг говорит Северус и наклоняется к Лили, чтобы поднять ее.
- Стойте, - останавливает его Гарри. – Вы обожжетесь.
- И что? Это единственный способ доставить ее в Хогвартс.
Гарри качает головой и сам поднимает Лили. Пламя чужой магии нисколько его не обжигает. Это – лучшее доказательства того, что Джейн – его мама.
Правда, когда он наклоняется, из его кармана выпадает пачка писем. Но Драко поднимает их.
***
Лили сидит в комнате, выделенной ей Дамблдором. За окном свежий день переходит в холодный вечер. Небо тихонько сереет, и уже совсем скоро на небе покажутся первые звезды.
Вдруг дверь распахивается, и на пороге стоит Северус.
Он черный и бледный.
Такой, как обычно, одним словом. В руках он держит какой-то сверток. И в какое-то мгновение сверток оказывается в руках Лили, а дверь снова закрывается. Комната снова погружается в первоначальное молчание, но Лили чувствует, как пульсирует сверток у нее в руках.
Она снимает листы бумаги, исписанные ее же почерком, слой за слоем. И с каждым новым слоем листы оказываются все сильнее пропитанными какой-то жидкостью. Кровь, - говорит Джейн. Но Лили не слушает, разворачивая сверток, пока не обнаруживает у себя в руках мерно бьющееся сердце Северуса Снейпа. Оно сжимается и разжимается, и Лили удивляется какой-то профессиональной частью своей души, что оно такое молодое и здоровое, но хозяин сердца не вызывает у нее сомнения.
Вернее, бывший хозяин. Ведь теперь сердце бьется в ладонях Лили, и она думает, что никогда никто не дарил ей сердце настолько буквально.
И сон заканчивается, отступая перед скорым пробуждением.
***
Гарри заходит в кабинет Снейпа, держа на вытянутой вперед ладони стопку писем. Драко отдал их ему, спрашивая, что Гарри собирается с ними делать.
- Я сегодня буду Эл, - ответил Гарри, удивляясь самому себе. – Только, боюсь, шоколадом меня не угостят.
И вот сейчас он стоит перед Снейпом. Пачка писем качается на его ладони, и он вспоминает, как увидел их в корзине для бумаг у Лили дома. Клочки бумаги, смятые листы. Исписанные одним и тем же рефреном.
Читая их, Гарри ощутил себя впервые за долгое время человеком. Он вспомнил ту сказку, где верный слуга сковал свое сердце обручами, и потом эти обручи разбивались, звеня.
Он читал эти письма, и почему-то ничего в нем не кричало – что это неправильно, что Лили должна любить только Джеймса. Потому что он видел в этих письмах, что она любила. Любила и Джеймса, и Снейпа. И эта любовь грызла ее с двух сторон, потому что его мама не согласилась выбрать кого-то одного. Гарри любил своих родителей. Он знал, что его отец не был идеальным, и от этого становилось легче жить. Теперь, зная, что его мать тоже запуталась в этом чувстве, она была ему ближе всех на свете.
Груда писем взлетела и осела к ногам Северуса. Он смотрел на Поттера, все того же Поттера, который снова отнял у него все.
- У меня отличная мама, знаете? – сказал Гарри.
- Она настоящая гриффиндорка, вам это так прекрасно известно, конечно же. Она умеет обманывать себя. Она страдает и отказывает себе в этих страданиях. Она считает себя виноватой. Ей больно, и мне больно смотреть на нее. А еще – она любит вас, но ей так чертовски трудно это сказать. Потому что вы ведете себя как истеричка, жалея только себя, обиженного мерзким Поттером и стечением обстоятельств. Вы, кажется, дали ей знать, что любите Лили, когда не знали, что она – Лили. Не так вот вам мой совет: прекратите бегать от чувств. Вы думаете, что унижаете себя? Ничего подобного – она чувствует себя все хуже и хуже.
- Читайте письма. Храните их. Если вы не сделаете хоть что-нибудь, то у вас останутся только они.
Закрывая за собой дверь, Гарри подумал, что разговоры о любви у него получаются совсем неплохими. И если так пойдет дело, то разговор с Драко можно будет больше не откладывать.
***
Астрономическая башня – самое высокое место Хогвартса. Камни, истертые шагами миллионов студентов. Потемневшее дерево тонких перил, исцарапанных ногтями и чем-то еще. "Г+Р+Г=друзья" нашла Лили, а чуть пониже "Сириус – дурак" и "Сириус – это звезда, дубина". Лили наклонилась, чтобы найти свое любимое творение, когда ей вдруг показалось, что на нее кто-то смотрит. Она быстро развернулась и увидела Снейпа.
- Привет, - спокойно сказала она, снова возвращаясь к перилам.
- Тут холодно, - буднично заметил Северус.
- Да, - кинула на него подозрительный взгляд Лили. – Потому что скоро зима. Ты что-то хотел?
- Да, поговорить.
Лили развернулась лицом к Снейпу и откинулась на перила. Но Северус смотрел мимо нее – на избушку Хагрида, на Запретный Лес, на тоненькие струйки дыма, выплюнутые каминными трубами и вьющиеся над Хогсмидом.
- Где твоя палочка, Лили?
Она смотрела на него, ничего не понимая. Потом пожала плечами.
- Я не знаю. Может быть, в комнате. Может, в мантии. Может, я ее потеряла.
- Она у тебя в кармане.
Рука Лили скользнула в карман и вытащила палочку.
- Да, правда.
Палочка была совершенно новой, пальцы оставили на полированном дереве несколько отпечатков, но это все. Лили осмотрела ее всю и хотела снова убрать в карман.
- Не убирай! – в голосе Северуса прозвучала строгость, и Лили подумала, что, у него в классе наверняка железная дисциплина. Впрочем, ей ли не знать.
- Почему бы это?
- Почему ты не колдуешь?
Она отвернулась. Вечерело, и в Хогсмиде один за другим вспыхивали фонари. Тут и там. Зеленые и желтые, словно кошачьи глаза. Синие как море и красные, будто огоньки.
- Ты боишься?
Она не смотрела на него. Прямо под башней, по посыпанным щебнем дорожкам гуляли ученики. Они смеялись и выколдовывали всякие фокусы. Один мальчик вскинул палочку – и в небо ворвалась птица. Девочка рядом с колдуном смотрела на полет и встретилась глазами с Лили, когда птица долетела до башни. Она была канареечно-желтой, и Лили могла протянуть руки и схватить пернатую.
- Ты можешь убить себя этим.
Птица рассыпалась перед ней клубком перьев. Лили задохнулась от жалости и развернулась к Снейпу.
- Как ты мог?
Он пожал плечами.
- Она была ненастоящей.
- Джейн тоже.
Лили хочет уйти, но Снейп не пускает ее, и она отступает. Она прижимается к перилам спиной, а расстояние между ней и Северусом стремительно сокращается. Лили зажмуривается. Руки ее обхватывают перила, и прямо в ладонь ей впивается надпись. "Лили Эванс – 100% ведьма".
И он целует ее. Легко и неспешно, словно нараспев читает заклинание. А в голове у нее – колокольный звон. И пахнет от него – корицей и мятой, а вкус его – чай с молоком. Она раскрывает глаза, и день улыбается ей.
Она снова любит и любима.
Он первый раз любит и любим.
Им по 42, и впереди долгая размеренная жизнь со ссорами и слезами, поцелуями и любовью. С магией и чаем по вечерам перед камином. С ромашками на кухне в стакане. С книгами и письмами. Совами и Кружаной мукой. Салютом за окном и фейерверком в животе, когда он говорит, что любит именно ее.
***
- Гарри? – Лили приоткрыла дверь и заглянула в комнату. Гарри сидел на подоконнике и смотрел в окно.
- Да, мам? – он повернулся к ней и слегка подвинулся, когда Лили села рядом. Бросив взгляд на улицу, она тихонько хмыкнула.
- Я хочу с тобой поговорить, - сказала Лили и замолчала. Она уселась по-другому, обняв коленки, и замолчала. Гарри кинул на нее ехидный взгляд, но промолчал.
- Гарри, я… я не знаю, что мне делать.
Гарри улыбнулся и честно ответил:
- Жить. Родить мне братика или сестренку. Лучше, конечно, братика, потому что мне будет жаль девочку, которой достанется нос Снейпа.
Гарри отметил про себя, что изумленное лицо его мамы (как и лицо Гермионы) выглядит удивительно глупым.
- Я не хочу, чтобы ты думала, что я против твоих отношений со Снейпом. Нет, я конечно, не в восторге, у меня о нем не лучшие воспоминания, но, наверное, это не главное. Я не чувствую к нему ненависти, более того – я думаю, что он довольно стоящий человек. И я не думаю, что папа – там, на небесах – хотел бы, чтобы ты была одинока. А я не могу быть всегда рядом. Как не может и Гермиона, ее мама. А Снейп – может. Он делал это дольше всех. Да ты жила с ним больше, чем с папой!
Он замолчал, и Лили подняла на него глаза.
- Гарри, я всегда буду любить Джеймса. Ты это понимаешь?
Он притянул ее к себе за плечи, и Лили опустила голову ему на плечо.
- Я знаю, мам. Я знаю. И Они тоже знают.
За окном Драко Малфой все так же сидел на берегу озера и кидал в него камешки.
***
Тонкий белый фарфор. Удобные плетеные кресла. Резные ножки круглого столика. Невысокая тумба рядом с небольшой кушеткой с блеклой, но очень дорогой обивкой. Лили все не могла избавиться от ощущения, что она в гостях у доктора Элиот – он был помешан на антиквариате, а его жена была потомственной графиней. В магическом мире графских титулов не было, потому что с издавна здесь ценили только магические способности и чистоту крови. Нарцисса Малфой обладала и тем, и другим. Но также она обладала и другой особенностью – она была любящей матерью и просто сияла радостью, когда узнала, что Лили хочет поговорить с ней.
На столе стояла плетеная корзиночка с круассанами. Прямо напротив Лили сидела Нарцисса, обняв красивыми руками кофейную чашечку. Лили впервые видела свою ровесницу в мире магов и, наконец, поняла, что она выглядит так молодо только из-за большой продолжительности жизни магов. У Нарциссы была отличная кожа, чуть-чуть мимических морщинок и совсем не тусклые волосы. Насыщенного цвета расплавленного серебра.
- У тебя очень красивый сын, - сказала Лили, отрывая маленький кусочек от круассана.
Нарцисса рассмеялась.
- Да уж, с сыновьями нам повезло.
- Только тощие уж больно. Что один, что второй.
- Но давай про них попозже. Я хочу узнать, как ты выжила? Что у тебя со Снейпом? И вообще – ты совсем не изменилась! Мерлин, мне столько всего надо тебе рассказать!
Дело в том, что Цисси Блэк была ближайшей подругой Лили Эванс в школьные годы. Вот такие дела.
***
- Твоя мама что? – Драко упал на диванчик рядом с Гарри.
- Написала письмо твоей и сейчас у вас в Имении пьет чай, - не отвлекаясь от книжки, повторил Гарри.
- Чай? – пробормотал Драко.
- Ну, или кофе, - Гарри перевернул страницу.
- И о чем они говорят?
- О нас.
- О нас?
- Ты так и будешь повторять за мной? – спросил Гарри, продолжая читать.
- О чем "о нас" они говорят?
- О наших отношениях, о том, что мы живем черт знает где, о нашей ссоре, - буднично ответил Гарри.
Драко громко вздохнул.
- И что именно они говорят?
Гарри захлопнул книгу.
- Драко, ну откуда я знаю? Я сейчас с тобой в Хогвартсе.
- Как она узнала? Ты ей рассказывал?
- О чем? О нашем романе? – Гарри закатил глаза. – Драко, это моя мама. Она сказала, что поняла, в кого я влюблен, еще тогда, когда валялась в обмороке.
Глаза Драко расширились. А вслед за ним и сам Гарри понял, что сказал.
Наконец, Драко отвернулся.
- Ты не обязан это говорить, - сухо проговорил он.
- Ага, я понимаю. Это вообще не по обязанности говорят. Любовь – это не слова. Любовь – это действия.
- Действия? – хрипло выговорил Драко, все еще не глядя на Гарри. Гриффиндорец схватил его за руку и развернул к себе.
- Ты снова переспрашиваешь, - он улыбнулся.
- А ты почему-то говоришь, а не действуешь.
- А мне не положено, я снизу.
Книга упала на пол, сверху на нее Драко швырнул очки, да это уже было и неважно.
***
Лили шла домой. Она торопилась – боялась, что Снейп или Гарри будут волноваться. Она ушла от Цисси полчаса назад и воспользовалась камином, чтобы не терять времени даром. Ей нужно было домой.
Уже темнело. Они за чаем не заметили, как пролетело время. Вернулся домой Люциус, и Лили засобиралась.
Действительно, становилось холодней. Лили куталась в толстый свитер, но все равно очень замерзла. Когда она взбежала по ступенькам, и оказалась дома, время словно замедлилось. Скинув кроссовки, Лили прошла на кухню и поставила чайник. В доме было холодно, чуть ли не холоднее, чем снаружи. И от газовой плиты на кухне постепенно теплело, запотевали окна. Пол был ледяной, и даже шерстяные носки не спасали. Камин было зажигать лень.
Лили поднялась наверх и, наконец, нашла то, за чем приехала.
Красный блокнот в твердом переплете.
Почему красный? Для магов цвет играет такую важную роль.
Почему красный? Красный – кровь? Красный – Гриффиндор? Красный – любовь?
Лили садится на последнюю ступеньку лестницы и раскрывает дневник на первой странице. Она смотрит на строчки, написанные ее рукой. "Здравствуй, дорогой дневник. Меня зовут Джейн. Мне 42 года."
Лили вытаскивает из кармана палочку. Она волнуется, и руки у нее дрожат. Она колдует первый раз за 20 лет – и она очень хотела, чтобы заклинание было особенным.
- Апарециум, - шепчет она дрожащим голосом. И поверх ее строчек проступают другие. Они прорываются сквозь слова Лили, как лучи Солнца через облака. Она сидит и смотрит, завороженная. А потом начинает читать.
Она никогда не спит – сначала меня это пугало и раздражало, потом я привык, что по ночам она встает и уходит в гостиную, где и сидит до утра у камина. Я, как ученый, первое время боролся с этим, но потом перестал.[4]
Уже глубоко за полночь, а она все сидит на ступеньке и плачет. Словно во сне она прерывалась на то, чтобы выключить чайник, и вот теперь, дочитав, сидит, и слезы текут у нее по лицу. То, что он написал – это больше, чем признание в любви. Это признание в доверии. Он ей доверяет. И доверял тогда, когда она еще ничего не вспомнила.
Открывается дверь, и поток осенних листьев врывается в дом. Лили поднимает заплаканные глаза и смотрит на расплывчатый силуэт. Она знает, что это Снейп. Влюбленные видят сердцем.
Он аккуратно прикрывает дверь и идет к ней. Стягивает тонкие перчатки и берет ее руки в ладони. Дышит на них, согревая. А потом целует их. Каждый палец, каждую фалангу, и Лили становится жарко. Она боится дышать и только может, что думать: я люблю тебя, я люблю тебя.
***
Эл смотрела на них, стоя по колено в море. Потом она хлопнула в ладоши от радости, и в разные стороны посыпались искорки, словно капли воды. Она заулыбалась и бросилась бежать к ним, а, подбежав, нырнула с раскрытые для объятия руки Гарри.
- Welcome back, - прошептала она, вспоминая незнакомые слова.
- Да, Поттер, твои уроки не прошли даром, - заговорил Драко на языке девочки, чтобы ей все было понятно.
- Ну конечно, к тому моменту, когда Эл поедет в Хогвартс, она будет свободно говорить на английском. А если успеем, то и на латыни, верно? – Эл серьезно закивала. Ей было все равно чем заниматься со своим лучшим другом.
Драко ухмыльнулся и достал из кармана плитку шоколада. Эл посмотрела на шоколад, потом на Драко и засмеялась.
***
- Что это? – Эл повернулась к Гарри и схватила его за руку. Говорила она на чистейшем английском.
- Это снег. Он холодный, но если его взять в руки, он превратится в воду. Это такая магия.
Драко стянул перчатки и набрал полные ладони снега.
- А зачем он нужен? – Эл поймала на варежку снежинку и изучала ее.
- Вот зачем, - сказал Драко и засунул пригоршню снега Гарри за шиворот. Он закричал и оттолкнул блондина от себя.
- Мальчишки, - вздохнула Лили, выходя из дома. Она позвала Эл, и они вместе сели на крыльце.
Малфой повалил Гарри в снег и, удерживая его руки над головой, целовал. Гарри брыкался, но поцелуя не разрывал. Наконец, он вывернулся, перевернулся и, оказавшись сверху, подмял Драко под себя.
- Ну и кто теперь босс? – спросил он, оставляя на шее Драко засос. Драко изогнулся и укусил Гарри за нос. Говорить ему не хотелось.
А вокруг был снег. Снег лез в ботинки, в карманы, в рот и, может быть, даже в уши.
Лили вытащила из кармана юбки дольку шоколада.
- Будешь? – она протянула ее Эл. – Я еле сберегла ее. Северус тоже любит горький.
Эл поправила шапку на голове и приняла угощение.
- Это твой дом? – спросила она.
Лили кивнула улыбаясь. Ей нравилась эта девочка.
- А почему Гарри не живет с тобой, ты же его мама?
- Потому что Гарри взрослый.
- И ты не скучаешь? Я ужасно скучаю, если они уезжают хотя бы на неделю.
- Скучаю, но такова жизнь, - Лили улыбнулась и вдруг сказала. – А еще я жду ребенка.
Эл кивнула:
- Я знаю. У Гарри будет братик.
Лили не нашла, что сказать. Она еще никому не говорила.
Вдруг с кухни раздался звон посуды и громкое чертыханье Нарциссы.
- Что случилось? – Лили посмотрела на блондинку, сдирающую с себя фартук.
- Признаю, я не умею готовить. И в следующем году Рождество мы будем встречать у меня! – Нарцисса швырнула фартук в Лили, и последняя захохотала. Следом за ней засмеялась Цисси. Отсмеявшись, Лили встала к плите.
- Шах и мат, Люциус, - Снейп сделал ход и откинулся на кресло.
- Браво, - Малфой сделал вид, что аплодирует. – Может, выпьем?
- Виски?
В комнату ввалились Гарри и Драко. Оба в мокрых джинсах, куртках и уже без шарфов. Оба улыбались.
- Мы решили переехать в Англию, - заявил Драко, загребая горячее печенье с подноса.
- Да? – Снейп одним взмахом палочки высушил на них одежду.
- Ага, - Малфой дул на пальцы.
- Дамблдор предложил Драко место в Хогвартсе, - сказал Гарри, наливая всем виски.
- Ну, должен же там хоть кто-то работать. Спасать детишек от Профессора.
Снейп усмехнулся.
- Посмотрим, как ты запоешь после первой недели.
Все засмеялись. Драко – несколько сконфуженно.
- Алло!
- Да, привет, Джоан. С Рождеством!
- Завтра? Да, я приду. Гермиона тоже будет?
- Отлично. До завтра.
- Целую.
Лучше "Мориэль" или некоторые еще "Эл" меня зовут, или "Мори" или еще как-нибудь =)) В общем, ты неограничена.